Парк

Удивительная штука - доверие. Угроза преследований со стороны кредиторов, печальная необходимость расстаться с любимой машиной - все отброшено в сторону одним словом. И он мгновенно верит в возможность чуда только потому, что оно обещано человеком, которому привыкли верить... И все же с волнением ждет каких-то конкретных подтверждений. Но что конкретного можно сказать, не поговорив в управлении, хотя ясно, что болтовня о премиальных - полнейшая глупость: не может быть, чтобы пришел приказ работать плохо...

– Все будет в порядке...

Просиявший Крошка обретает наконец способность думать и говорить не только о своих долгах и машине. Оглядев накрытый скатертью стол и нанизанные на шампуры куски мяса, хитровато улыбается.

– Гостей ждешь?

– Да.

– Что-нибудь новенькое?

– Да.

Восхищенно крутит головой. Вопросов не задает. Но совсем не потому, что удовлетворил любопытство.

Звук тупого удара, несколько приглушенный расстоянием, и последовавший за ним мелодичный звон разбитого стекла действуют на него как удар молоточка по коленной чашечке неврастеника: судорожно дернувшись всем телом, мчится к воротам.

Машина! Он оставил ее на дороге - пустырь у дома малопригоден для автомобильной езды.

...Вместо ветрового стекла зияет дыра, капот и земля вокруг автомобиля покрыты россыпью мелких осколков. Мать, у которой украли грудного ребенка, пока она рылась в хозяйственной сумке, напоминает сейчас Крошка, суетливо вертящий головой в отчаянной надежде увидеть человека, который разбил стекло,

– Что же это такое?
– еле выговорили дрожавшие губы Крошки.
– Само оно вылетело, что ли.

– Выбили...

Другого объяснения быть не может, хотя и это тоже звучит странно.

– Кто?!

Надо как-то успокоить его.

– Сколько оно стоит, это стекло?

– Рублей сто.

– Не страдай. У меня как раз завалялась лишняя сторублевка.

Обрадовался, просто зашелся от радости, но согласиться сразу не может: неудобно. Поэтому делает робкую попытку возразить.

– Не надо спорить, Крошка. За все, что происходит на этой территории, отвечаю я.

С ненавистью оглядывает пустырь.

– И почему ты отсюда не переезжаешь, понять не могу.

– А это уж не твоего ума дело, - легкая усмешка.

– Нет, правда... все же переехали...

Надо чем-нибудь огорошить его, чтобы отвязался. Сообщаю о парке, о том, что карьер сперва заполнят водой и он превратится в пруд, а потом вокруг насадят деревьев - и получится парк. Естественно, он слушает с сомнением. Особенно трудно верится в летний ресторан и лодочную станцию для катания. Но уходящая вниз широкими ступенями каменная чаша карьера действительно похожа на дно временно осушенного гигантского водоема, и это убеждает его больше, чем мои слова.

– А как же здесь деревья вырастут? Камень же сплошной?

– Навезут землю. Это не проблема.

– А дом твой все равно снесут.

– Пока снесут, поживу... А может, где-нибудь поблизости новые дома построят...

Настороженно следит за выражением моего лица. Не обнаружив и тени улыбки, садится в машину и с несчастным видом смотрит сквозь выбитое стекло.

– Сильно не гони, простудишься.

Делает попытку улыбнуться, но уезжает, так и не справившись с этой непосильной для него сейчас задачей.

Сразу же, как он отъехал, из-за кучи камней возникают три длинногривых юнца в джинсах. Один, со свисающим до колен пестрым шарфом, "тянет" килограммов на восемьдесят, двое других - поменьше и полегче. Все трое держат руки в карманах - то ли пугают, то ли в самом деле припасли кое-что для предстоящего разговора. Рожи наглые и довольно знакомые. Впрочем, эти длинноволосые все друг на друга похожи.

– Ну, что уставился?
– начал длинный с шарфом.

– Это вы разбили машину?

– А то кто же?

Наивность вопроса развеселила их.

Дальше говорить не о чем. Но ведут они себя странно, отбежав за камни, переходят на угрозы.

– Это для начала, - ухмыляется "пестрый>.
– А еще раз заговоришь с ней, башку тебе проломим.

Вот это, оказывается, кто! Конкурирующие кавалеры, соперники или что-то в этом роде... Если погнаться, можно поймать и вздуть одного или даже всех (в том случае, если они не лишены чувства товарищества). Но, судя по манерам, ребятки способны на любую пакость и потом отыграются на ней. (Что же это - они все трое на нее претендуют?)

– А зачем откладывать на следующий раз? Вот моя башка - действуйте.

Медленно отступают, сохраняя дистанцию.

– Тебе сказано...
– нервно вступает в разговор один из "малышей" - у него выпуклый большой' лоб и загибающиеся к подбородку рыжеватые усы.
– Еще раз подойдешь к ней - плохо

будет.

– Обязательно подойду.

– Ну, посмотрим тогда.

– А почему вам это не нравится?

– Мы тебя предупредили.

– И тебе будет хуже, и ей.

– А вы, что, ее родители?

– Друзья.
– Смеются.

А может, и действительно имеют на нее какие-то права? Очень уж активно себя ведут.

– Ну, мы тебя предупредили, старичок, - это опять длинный с шарфом. Он у них, главный. Повелительное движение головой - и, прибавив шаг, они удаляются, довольные собой...

Бедный Крошка. Пострадал из-за неудавшейся любовной интрижки своего шефа. И девочку жалко: если они ее так опекают, то не сладкая у нее жизнь.

Ну и конечно, кроме них еще кое-кого жалко - не так хотелось провести сегодняшний денек, ох не так__ Унижающая стычка со шпаной вместо встречи с красивой девушкой, какие-то странные слухи о премиальных, разбитая машина Крошки и сто рублей за стекло со странным названием "парприз"... Да, хуже некуда. Остается смыть горечь бутылочкой вина...

И если уж не с кем распить эту бутылочку, надо, наверное, сделать это самому? И, оказавшись в одиночестве за столом, накрытым белоснежной скатертью н сервированным двумя последними тарелками из бабушкиного кузнецовского сервиза, не забыть вовремя снять с огня мясо, чтобы не пересушилось. И отжать капающий жир ломтиками хлеба. И, разбив кулаком луковицу - так она вкусней, начать с богом, ибо глубоко не правы те, что утратили интерес к вкусной еде и хорошему вину. И незачем спешить только потому, что обедаешь один и не с кем перекинуться словом.