Парк
Шрифт:
Да, мало ты изменился, Друг. Главное, все так же откровенно напорист!
– Честно говоря, я на тебя очень рассчитывал. Ну, еще бы! Как всегда! Что вы еще скажете!
– Как поживаешь?
– это уже в электричке; до станции шли молча.
– Нормально.
– Живешь все там же?
Сочувственные нотки кажутся ему сейчас очень уместными. Интересно, как проглотит сообщение о парке?
– Да. Там скоро перестраивать все будут.
– А карьер?
– Закроют.
Удивленно вскидывает брови.
– Подпочвенные воды... Поэтому решили заполнить его водой. Будет что-то вроде озера.
– Это же здорово!
– Да, мне тоже нравится.
– А дом снесут?
– Там все снесут. Будет маленький микрорайон. Буквально несколько домов.
– Есть шанс получить квартиру?
– Да.
– Ты... не женился?
– Этот вопрос дается ему с трудом, но с трудностями он обычно рано или поздно справляется.
– Нет... А у тебя все хорошо, надеюсь?
– Да, двое детей. Мальчики. Вика кончила институт. В общем, все, как предполагалось. Ты ребят видишь?
– Редко... Юрка умер.
– Умер?!
– Он действительно потрясен,
– В прошлом году. В Саратове...
Обыскивал какой-то их родственник: крючконосый, бровастый мужчина в серой шершавой рубахе с тоненьким ремешком на поясе. Не обращая внимания на протестующие крики Друга, которого обычно почтительно слушался, он вывернул нам карманы (начал с Юрки), заставил поднять руки и ощупал все тело от подмышек долог, - чувствовалось, что делает это не впервые.
– Папа тебя выгонит!..
– На худенькой шее Друга вздулись жилы, так он кричал.
– Не трогай их! Ты сам украл!..
Закончив обыск, родственник, ни слова не сказав, ушел в другую комнату; там над пианино вместо фотографии отца висел сейчас портрет известного государственного деятеля (который, впрочем, тоже вскоре исчез). И в бывшей спальне, где происходил обыск, тоже все изменилось: в углу место старых металлических кроватей с никелированными спинками (они перешли вместе с нами на первый этаж) занимала широкая тахта, застеленная свисающим со стены ковром. Вдоль стен высились всегда закрытые высоченные книжные шкафы с круглыми позолоченными ручками. Все изменилось в нашей квартире, даже старую голландскую печку перестроили под газовый камин...
А позже, когда совсем стемнело, Друг признался в том, что золотые часы с браслетом и шесть столовых серебряных ножей украл сам. Юрка, как второй пострадавший, тоже участвовал в разговоре. Ветер раскачивал на столбе лампочку с плоским металлическим абажуром, по пустырю металось из стороны в сторону блеклое пятно света.
Он уверял нас, что кража браслета и ножей не воровство, а восстановление справедливости: Юркиного отца чуть не посадили из-за буханки хлеба, моя мать, чтобы хоть немного подработать, ночами печатает на машинке, а у них. всего полно, и денег, и барахла всякого, поэтому, без всяких сомнений, можно сдать ножи и браслет в скупку и на полученные деньги купить мне и Юрке по такому же велосипеду, как у него. Конечно, обидно, что нас обыскали, но рано или поздно подозрения отпадут, зато мы получим велосипеды, о которых так давно мечтали...
Ночью, узнав о том, что мать его сообщила о пропаже в милицию, он спустил и часы, и ножи в щель между рассохшимися досками кухонного подоконника. Под ними была пустота, обнаруженная
несколько лет назад, когда в щель закатился довоенный серебряный полтинник...– Юрка, Юрка...
– с неподдельной горечью качает он головой в такт движению электрички.
– От чего он умер?
– Не знаю... Матери не было дома, когда я заходил... А соседи знают только, что долго болел...
– Кем он работал?
– Врачом.
– Он как-то исчез после школы." Почему-то его сразу в армию забрали...
Неужели все забыл? Или притворяется?..
– А ты что, не знаешь, почему его забрали? Вспоминает. Или делает вид...
– Да, да.. Мы же решили тогда пойти после школы работать... Поэтому он и не поступил никуда.
Решили... Кто-то решил, а кто-то до сих пор работает... Тень сомнения мелькает на его лице.
– А ты потом так и не пытался поступить?
– Нет.
– Почему?
– Долго объяснять...
Сейчас начнет атаку. Не для того, чтобы- оправдаться или испросить прощения. А чтобы избавиться от сомнений, если они есть. Обязательно нужно доказать и себе, и мне, и вообще каждому, что он тогда, как и всегда, был прав, и не его вина, если кто-то и пострадал из-за собственной лености или каких-то непредвиденных жизненных обстоятельств.
Так и есть, начинает.
– Я понимаю, что был тогда несколько наивным. Но когда же еще быть наивным, как не в семнадцать лет?!
– Грустно и как-то сладостно улыбается, уносясь в те уже давние времена, когда был сдан наконец последний выпускной экзамен.
– И все же убежден, что мы правильно сделали, поработав до института... Это пошло всем на пользу... Ты не согласен?..
– Согласен...
– - Ты что-то не договариваешь.
– Отстань...
– Нет, правда... А то, что ты потом так и не пошел учиться, в этом никто не виноват, кроме тебя.
Ждет возражений; усмешка вместо ответных доводов подбавляет ему горячности.
– В конце концов мною двигали самые искренние побуждения...
– Как и всегда...
– Да, как и всегда. А ты этого не считаешь?
– Представь, не считаю...
Обиженно подрагивают ресницы, он все так же чувствителен к насмешкам.
– Ты можешь обосновать свои слова?
– Могу... Да неохота...
– Но ты же оскорбил меня.
– Да.
В глазах влага, напряжение, тщетно скрываемая растерян
ность.
– Ну потрудись хотя бы объяснить, за что?
– Ты сам прекрасно все знаешь.
Электричка плавно затормозила и остановилась...
Здание вокзала реконструируют, идем в обход, через пути. Молча шагает рядом, обиженно посапывает, но не отстает..,
– А как ребята поживают? Не заходят к тебе? ^Нет.
– Что, совсем не видитесь?!
– Почти.
Появилась возможность упрекнуть кого-то, и он, конечно, не упустит ее.
– А почему?! Как можно жить в одном городе и не общаться?
Опасливо следит за каждым моим движением, но выражение лица все так же вызывающе решительно. Желание двинуть его по роже пропадает столь же мгновенно, как и возникло. И тут же в душе поднимается нечто похожее на стыд. И за себя, все еще таящего обиду (а ведь почти десять лет прошло), и за него, такого же трусливого при всем его напористом правдолюбии.