Парк

– Не чего, а кого Матисса...
– Самого великого импрессиониста.

Неуверенно киваю.

– Молодец... Готовься к вечеру...
– Голова исчезает.

Одеваюсь.

Хозяйка дома, которую мне разрешено называть бабушкой, оказывается добрейшим, ласковым существом. Пока пью чай! расспрашивает о маме.

К сожалению, ничего радостного рассказать не могу. Спасибо... Да... Неважно. Нет... Продолжает худеть. Много работает. Много курит. Кашляет по ночам. Не спит из-за одышки. И не признает никакого лечения...

Бедная мама...

Братец, при своих значительных размерах и грузности, человек энергичный, порывистый. Нырнув в очередной магазин, возвращается бегом, плюхается на переднее сиденье, и мы едем дальше.

Над серыми снежными валами по обе стороны мостовой мелькают неоновые вывески магазинов, но Гена - так зовут братца - не придает им никакого значения. Останавливает машину, следуя каким-то только ему понятным соображениям, там, где не видно никаких внешних признаков торговли, просит у меня денег и рывком выбрасывает тело из машины.

Шофер такси настороженно оглядывается - кузов после каждого такого броска долго качает...

– Ничего лишнего, - объясняет брат, - только самое необходимое. Художники любят внимание.

И добросовестно перечисляет содержимое свертков.

– Водочка... Пивко... Маслинки... рыбка... колбаска... Огурчики. (Огурчики почему-то красного цвета и официально называются томатами.)

– Поехали, отец!
– возбужденно восклицает братец. Машина трогается.

Молоденький водитель уже давно пытается выяснить, куда мы едем.

– Да сюда рядом... Сейчас за угол. До светофора.. А там чеши прямо.

Спинка сиденья прогибается и жалобно скрипит, когда он, опять же рывком, поворачивается ко мне.

– Вот так вот, братец, и живем... поклонением искусству, ничего другого. Ты студент?

– Нет, работаю.

– А образование как же?

– Хочу поступить. На заочное.

– Тоже неплохо. Хотя хуже... Надо бы вкусить сладость студенчества. Замечательная пора - цветение души и буйство желаний...

– Куда все-таки едем?
– прерывает его шофер. Братец обижается,

– Экий ты, отец, нетерпеливый. Пока прямо, до туннеля, там свернем и опять прямо...

– И далеко?

– Нет... здесь рядом.

– А все-таки куда?

Меня тоже интересует этот вопрос - счетчик съедает жалкие остатки моих денег.

– В Болшево, - недовольно бурчит под нос братец и опять поворачивается ко мне.

– В Болшево?!
– переспросил шофер, и стало понятно, что это где-то очень далеко.
– А где там?

– Мимо станции, через Клязьму и направо...

– Там не проедем.

– Прорвемся, думаю, - братец подмигивает мне.
– Художники не живут на магистралях... Пока... Ну, ничего, это временно... Я рад, что ты любишь искусство. А с чтением как? Читаешь много?

– Когда как.

– Но любишь это дело?

– Да.

– Готовь место в чемодане,

– Зачем?

– Для подарка... Десять томов на выбор из семейной библиотеки. Слово потомственного книголюба. А как к музыке относишься? Шопена любишь?

– Да.

– Будешь сегодня иметь удовольствие.

Матисс оказался маленькой рыжей женщиной в брюках, туго натянутых на коротких крепких ногах. Брату она очень обрадовалась. Бурно обнялись. Через стеклянную веранду прошли в жарко натопленную комнату.

– Вот познакомься, брата привез, - он подтолкнул меня вперед.
– А это Тамара, замечательный художник, современный Матисс.

Матисс зарделась, захлопотала.

– Садитесь, прошу вас. Ой, сколько всего накупили... И маслинки... Молодцы, мальчики.. Люся очень обрадуется, она их обожает...

– Дочка, - шепнул брат, и стало понятно, что он имел в виду, когда спрашивал про Шопена.
– Работы сразу покажешь или потом, после ужина?

– Потом, потом, - кокетливо отмахнулась Матисс.

Брат согласился, но дал понять, что огорчен таким решением.

– Все мы таковы, - сказал он с грустью.
– Сперва утоляем голод плоти, а потом уже голод духовный...

Обе бутылки водки опустошаются мгновенно, после чего Шопен, удивительно похожая на мать, исполняет на расстроенном пианино "Красный Октябрь" что-то напоминающее "Собачий вальс". И глубоко удовлетворенный брат засыпает тут же за столом.

Последние слова его обращены к Матиссу:

– Покажи юноше работы...

Мать и дочь приволакивают ярко раскрашенный деревянный чемодан, откидывают крышку, и я вижу довольно симпатичных гипсовых собачек с аккуратной прорезью между ушами.

– Даже неудобно, - смущенно, но не без тайного удовлетворения демонстрирует свои произведения Матисс.
– Ему очень нравится, - нежный взгляд на спящего за столом, - они все сенбернарчики. Он очень любит эту породу...

Попытка разбудить брата заканчивается безуспешно, даже отвечая на мои вопросы, он продолжает спать.

Матисс объясняет, что в такое время выбраться отсюда трудно. Дочь хранит молчание: она вообще молчаливый человек, недовольное выражение не покидало ее лица весь вечер.

В комнате кроме стола и пианино стоит диван (деревянная полочка над ним уставлена сенбернарами матиссовского производства) других спальных мест не видно.

– Он всегда за столом спит, - поймав мой взгляд, успокаивает Матисс. Сейчас я постелю... Ложитесь, отдыхайте спокойно...

Просыпаюсь от сдавленных и монотонных женских криков. Кто-то кричит сквозь крепко стиснутые зубы. Или же рот зажат рукой... Братец продолжает спать...

Бросаюсь к двери, в которую, уложив меня спать, удалились Матисс и Шопен.

В большой темной комнате с двумя нетронутыми кроватями никого нет. Миную еще одну дверь и с разбегу утыкаюсь в какую-то мягкую, податливую, но непреодолимую преграду. Справа мелькает полоска света; дергаюсь к ней и, уже пробившись в комнату, понимаю, что дверь занавешена ковром...

Я в комнате не один. На полу верхом на ком-то сидят Матисс и Шопен. Матисс методично и без злости наносит удары по чему-то мягкому (звук ударов шлепающий). В такт ударам вскидываются чьи-то ноги и раздаются крики, приглушенные рукой Шопена. (Она сидит на плечах существа, подвергаемого экзекуции, и, по возможности, мешает ему шуметь.)