Парк

– Как выйдешь, направо от почты, а там еще раз направо.

– Спасибо.

Руки тоже перестали слушаться; наконец натянул валенки.

Долго закрываю за собой калитку. Никак не удается сдвинуть с места железную щеколду, каждое прикосновение - пронзительная боль.

Сворачиваю направо, добираюсь до почты. Еще раз направо. Вижу наконец ярко освещенное строение казенного вида. Приближаюсь. Да, так и есть - милиция. Рядом еще одна вывеска- пожарная команда. Это почему-то придает уверенности.

Дверь открыта. В конце коридора - тускло освещенный щит с противопожарными инструментами. Топоры, ведра и все остальное выкрашено в ржаво-красный цвет. Как раз в соответствии с ситуацией. Под щитом кошка; отбегает по мере моего приближения, что-то во мне ее тревожит.

Поворачиваю в маленький тамбур перед дежурной комнатой. Человек, стоящий спиной к входной двери, говорит по телефону, который висит на. стене под плакатом с надписью "разыскиваются...".

– Товарищ!..
– Окликая его, чувствую, как на глаза наворачиваются слезы обиды за все, что надо мной учинили.

Вешает трубку. На нем какой-то странный - не милицейский - китель и сапоги. (Белый тулуп висит на стене рядом с телефоном.) Зловеще усмехнувшись, начинает надвигаться на меня. На волне пронзительного отчаяния и обиды бросаюсь к щиту, срываю один из топоров. Он останавливается.

– Но, но...
– предостерегающе лезет в задний карман. Почему он здесь? Где милиция? Куда я попал?

– За что? За что ты бил меня?!
– Слезы душат меня, слова рвутся, захлестывая друг друга.
– Скотина!.. Что плохого я тебе сделал?

Он пятится назад.

– А ты зачем в мой дом залез?

– Я не залез... Меня пригласили.

– Кто?

– Брат мой, Гена... Он удивлен.

– Гену я знаю... Дочку обещал в институт устроить. Брось топор...

– Где дежурный?

– Я здесь дежурный...

По лицу моему понимает, что не верю.

– Милиция п0 вызову выехала. А я - пожарная команда... Брось топор...

Ну что теперь делать? Раскроить ему череп? А потом что? Тюрьма? И ничего ведь не объяснить никому. Бедная мама.

– Сволочь ты...
– пытаюсь хотя бы в словах выхлестнуть

часть своей обиды.
– Скотина, ублюдок...

Заношу топор. Отступает, прикрывшись рукой.

– За что женщину бил?

– Это моя жена...

Наконец начинаю что-то понимать...

– А кто та, вторая?

Отвечать не хочет. Но сзади стена, и увернуться от удара сложно.

– Живет со мной. Я предупреждал - не трогайте ее...
– Впервые сквозь эту хамскую оболочку прорывается что-то человеческое.

Опускаю топор.

– Дурак ты старый, я же ее спас. Не сказала тебе?

– Ничего не сказала. Позвонила, говорит: опять бьют. Я и побежал... Животный облик окончательно преображается - сколько жалости и любви в его голосе и глазах, когда он говорит об этой девчонке!

Спрашиваю, как уехать отсюда в Москву. Он объясняет.

– Пальто твое я порвал, - говорит он виновато уже у самого порога.

– Как порвал?!

– останавливаюсь. Пальто куплено мамой специально для поездки в Москву.

– По шву, по-моему...

И действительно, пальто разорвано на две части от подола до

самого воротника...

Еще издали вижу ее у калитки. В одной руке мое пальто и шапка, в другой туфли и пиджак.

Хочу пройти в дом, чтобы одеться.

– Туда не надо.

– Почему?

Не дождавшись ответа, пожимаю плечами и начинаю переодеваться на морозе. Пальцы на ногах страшно ноют. Натянув пиджак, разглядываю пальто.

– Я зашила...

Грубая ручная стежка тянется по всему шву снизу доверху.

Помогает мне надеть пальто.

Лицо круглое с мелкими хорошенькими чертами: губки, носик, бровки, глазки - сама невинность и чистота. Облик ангелочка. Из-под кроличьей шапки струятся длинные, по пояс, волосы....

Буркнув "спасибо", ухожу по указанному пожарником маршруту... Не сразу слышу сзади шаги. Оборачиваюсь. Она останавливается.

– В чем дело? Затем ты идешь за мной?

Особого интереса к тому, что она ответит, у меня нет, и все же какое-то объяснение ее поведению мне кажется естественным, но она молчит, уставившись в землю.

– Проводить меня хочешь?

– Да.

– Как-нибудь сам доберусь.

Опять слышу сзади шаги. Чуть замедляю шаг. Она тоже. Начинаю злиться.

– Ты что, не слышишь, что ли? Не иди за мной. Сталкиваемся наконец взглядами. Вижу, как из обиженных глаз выкатываются две огромные слезы.

– Ну что ты обиделась? Что я тебе такого сказал? Уже поздно. Ночь. Тебе придется возвращаться одной... Неужели непонятно?..

Вдруг она молча поворачивается и идет назад к дому. Появляется желание окликнуть ее, очень не хочется остаться одному.

Ни разу не обернувшись, она доходит до перекрестка и исчезает за сугробами...

До Большой Бронной добираюсь под утро на снегоочистителе...

Счастливчик встречает нас у лифта. Он живет в старом, дореволюционной постройки доме, но, стараясь не отставать от времени, установил себе лифт. Вернее, добился, чтобы его установило государство. А еще точнее, не добился, а попросил. И даже не попросил, а просто высказал такое пожелание. А может, и этого не делал, и лифт пробил какой-нибудь влиятельный сосед. Но как бы то ни было, Счастливчик, живущей в доме с

шестиметровыми лепными потолками, узорчатым паркетом и музейным изразцовым камином, имеет еще и современный скоростной лифт.

Обняв нас, ведет по широкому коридору с огромными венецианскими окнами, сейчас здесь что-то вроде зимнего сада-с пальмами, кактусами и какими-то другими неизвестными мне растениями. Потом мы почему-то спускаемся по короткой витой, отделанной медью дубовой лестнице и оказываемся в огромном зале с тем самым знаменитым камином и старинной мебелью, инкрустированной перламутром.