Пленная Воля

Русской женщине

Вышла ты тропою узкой на проезжую дорогу, на простор нестройный, русский, незнакомый даже Богу. И пошла в тревожной дреме, неуверенно и стойко от Фомы бродить к Ереме, от обедни на попойку. Побираясь, расточаешь, жадно ищешь и не ценишь, лишь возможного не чаешь, лишь добытому изменишь. И не видя во вселенной цели светлой и убежной, ты и в подвиге смиренна, и в молитве ты мятежна. А полюбишь — Боже! Боже! страсть, как тучи, небо кроет… Но средь женщин в мире кто же, кто тебя, родная, стоит?

«Как девушка, созревшая для страсти…»

Как девушка, созревшая для страсти, в неведенье покорном и стыдливом, по рощам и по нивам, не ведая своей призывной власти, созрела девственная плоть земли. Века изжитые растаяли вдали. Душа молчит пред тайною повторной и плоти радостной, стыдливой и покорной печальной мудростью путей не озарит. Не в первый раз весеннее горит над нами солнце. Не впервые ляжет тяжелым бременем на девственное лоно зерно любви и страсти утоленной и станет матерью рожденная вчера. Но в теле юном скорбна и стара душа бессмертная, — и ничего не скажет. Как тело девушки, зеленая листва, пахучий мох и нежные цветы в неведенье стыдливом цветут и ждут, восстав из темноты. И по лесам и нивам безвольно шепчут древние слова, чей тайный смысл невнятен им доселе, трава, и ландыши, и ели. И жутко мне и стыдно быть таким немолодым и соблазненным пред небом синим и нагим, над лугом бережно зеленым, в саду доверчиво влюбленном, где я приник к устам твоим.

Конь Блед

Город мирный, город сонный распростерся недвижим. Молчаливо-изумленный месяц, только что рожденный, белый свет струит над ним. Видит он, вперяя взоры в недалекие просторы, разрушительную брань. Видит злое буйство зверя. И очам своим не веря, шепчет сонному: «Восстань». Веют в небе вражьи крылья, ближе гибельный пожар. Но напрасны все усилья: не осилить сонных чар. Спит работник утомленный, спят и юноша влюбленный, и любовь забывший дед. А над ними, выше, выше, судьбы древние колышет, древней ненавистью дышит в новом облике — Конь Блед.

«Вот идет, потупив взоры…»

Вот идет, потупив взоры. Темен вечер, ярок день. От нее на все просторы не спеша ложится тень. Вот идет, подъемля очи. Свет звенит и блещет тьма. Ярче дня, темнее ночи вслед ползет она сама. Кто их знает, кто такие, и откуда и куда их влечет одна стихия сквозь года и без следа? Где тут лик и где личина? под личиной чье лицо? Свет и тень, как паутина. Круг замкнулся. Жмет кольцо. Бейся, бейся — нет исхода. Принял двух, так будь в плену. Шепчут обе: «Я — свобода, если б выбрал ты одну». Верить, жаждать, жить отказом, изнывая, пренебречь? Но вместить не может разум, что любовь — не мир, а меч.

«Всегда живу в необычайном…»

Всегда живу в необычайном, таком простом, таком привычном, но для меня лишь не случайном и не безличном. Я всех трезвей и хладнокровней приемлю то, что нам дается. Но сердце с каждым днем любовней и ярче бьется. Все постигаю, все одолею, и чем мне будни видней и внятней, тем мир чудесней, тем жизнь милее и непонятней. Булыжник острый и купол храма, приказчик в лавке, слепой с собакой, мещанка, няня, «такая» дама, ночной гуляка, — все так привычно, все так предметно, легко и просто и недосужно, и стало все же душе заметно и сердцу нужно. Гляжу с улыбкой и мыслю чинно, но сердце чутко и жутко бьется. Ах, не случайно, не беспричинно мне все дается.

«Какой сегодня необманный…»

Какой сегодня необманный, не сомневающийся день. С утра рассеялись туманы, в лазури, солнцем осиянной, и здесь — доверчивая лень. Ясны и четки очертанья, прозрачна даль, приветна близь. И зелень нежная, и зданья, движенье, шумы и молчанье так согласованно сплелись. Душа моя, душа живая, душа затихшая — скажи: ужель и ты за солнце мая, прозрачной ясности внимая, предашь былые мятежи?

У памятника

Перед тобою, вождь державный, чей вызов, брошенный векам, как плач покорной Ярославны, и памятен и близок нам, стою в раздумье невеселом, гляжу на медный твой полет, пока по нивам и по селам наш рок непонятый бредет. Кто взмыл событья мировые, на судьбы яростно дыша? куда глядит твоя Россия? о чем болит моя душа? За что, неведомый прохожий, без скипетра и без венца, тяжелый крест, на твой похожий, нести я должен до конца? Судьбе я вызова не бросил, народа властно не воздвиг. По воле волн плыву без весел и славлю жизнь за каждый миг. Зачем же в пруд мой одинокий, где два качались челнока, неудержимые потоки влила гремящая река? Что нужно ей и что мне надо? Зачем сквозь блеск, и треск, и гул из Александровского сада в мою ты пустынь заглянул? Вот я пришел, мой вождь державный, чей конь скакнет через межу. Но плач покорной Ярославны в тоске безудержной твержу.

«От человеческого мира…»

От человеческого мира, где места нет мирам иным, уйду я радостно и сиро навстречу далям голубым. И знаю я, что принят буду в гостеприимные сады не как Христос, не как Иуда, но без любви и без вражды. Без любопытства и вниманья меня природа приютит, и не навяжут состраданья душе ни травы, ни гранит.

«Люблю я четкость ясных дней…»

Люблю я четкость ясных дней, не возбуждающих тревоги, когда короче иль длинней ложатся тени по дороге от человека и камней. Весь мир — безбрежная прозрачность, весь мир — одна благая весть, и тайна только в том и есть, что безначальна однозначность путей, чьих зовов мне не счесть. Но в жутком сумраке ненастья, в томленье пасмурного дня, соблазн мучительного счастья тревожно вьется вкруг меня, как бег незримого коня. Темны и смутны очертанья, везде, коварно притаясь, нежданности и ожиданья, как тело в складках темных ряс, плетут таинственную вязь. И что милей — гадать не стану. Но знаю, знаю до конца, что два пленительных лица к нам обращает мир, как Янус, прельщая чуткие сердца.

Петроград

Из недр земных страны родимой, векам доверив свой расцвет, ты не возник неудержимо, как в сердце благостный завет. И жив не замысел народный под четкостью твоих личин, но, венценосный и безродный, ты всем обличьем — мещанин. Ты создан прихотью мгновенной, с судьбой вступившей в дерзкий спор. И вот, стоишь среди вселенной всему и всем наперекор. Не сердце пылкое России в тебе размеренно стучит. И не родня родной стихии твой гордо блещущий гранит. Но изменив родным просторам, куда упорно рок зовет, ты безнадежно меришь взором унылый путь Балтийских вод. И в годы бурных сотрясений и воплощаемой мечты ценой последних отречений страну ведешь не ты, не ты; но самовластно и раздельно свой каждый лик и миг любя, ты — вызов, брошенный бесцельно судьбе, не знающей тебя.

«Есть дни, ползущие как змеи…»

Есть дни, ползущие как змеи, летит иной, как быстрый конь. Вчерашний был золы серее, и будет завтрашний — огонь. Один — тоскливое молчанье, смешлив сменяющий его. Вот этот весь — воспоминанье, а тот — не помнит ничего. О дни грядущие, былые, и ты, скользящий мимо день, проливший на душу впервые такую благостную лень, скажите мне, как могут люди — моя вселенская семья — молить Творца о светлом чуде и жить всегда не тем, чем я?