Пленная Воля

«Склонен всю жизнь над чуждой нивой…»

Склонен всю жизнь над чуждой нивой, словоохотлив или нем, я исполняю, раб ленивый, свой долг — не знаю, перед кем. Я зябну в стужу, в зной мне душно, и одиночество гнетет. Но кто-то гонит равнодушно живую плоть мою вперед. Но кто-то, разум мой смущая и дух свободный соблазнив, замкнул врата земного рая, раскинул ширь плодящих нив. Служу ль всеблагостному Богу? иль мой владыка — Сатана? Но сердце вечную тревогу таит, отравлено до дна. Кому нужна моя работа? кому желанны путь и цель? и кто потребует отчета за долг, не понятый досель? Не лучше ль мне на черной пашне, разворотив гранит и пни, зарыть, глумясь, мой день вчерашний и с ним все будущие дни? чтоб навсегда во мгле могильной я самовластно был простерт… …………………………………… ……………………………………..

«Так ведь может жизнь пройти…»

Так ведь может жизнь пройти, незаметно и бесследно, час за часом, день за днем. И когда навек уснем, растворится призрак бледный позабытого пути. Не на пользу, не к помехе воздвигались наши вехи каждый день и каждый час. Ничего мы не свершили, не смирились, не грешили, и никто не вспомнит нас. Пусть не помнят — горя мало, если б было нам самим что-то мило, жаль чего-то. Но захлопнутся ворота прежде, чем мы разглядим, что за ними нас прельщало. Да и стоят ли того люди, мир, и божество, и мы сами, вместе с ними, чтоб, сгорая, созидать, сердце женщине отдать иль мечтать о вечном Риме?

«Не душа ль простужена?..»

Не душа ль простужена? ах, не сердце ль зябнет? Вмиг обезоружена, мощь живая слабнет. Над былой отвагою веет жутью сонной. Что-то в жилы влагою пролилось студеной. Этот холод внутренний тягостней и хуже зимней мглы предутренней, лютой зимней стужи. Ни костром, ни печкою сердца не согреешь. Самой яркой свечкою мрака не рассеешь. Вслед за ночью длинною день настанет новый: но души периною не покрыть пуховой. Срока не положено, нет конца и края. Стынешь замороженный, ничего не чая. Где искать спасения? и о чем молиться? ждать ли воскресения? иль его страшиться?

«Много светлых дней у Бога…»

Много светлых дней у Бога, много бурь припасено. Кто таится у порога? кто глядит в мое окно? Не судьба ли? но какая? чуткий сон? иль жуткий бред? не волшебница ль благая? или попросту сосед? Не ходите, не глядите, не стучите в ворота. Стерегут мою обитель нищета и пустота. Проходите, кто несчастен, проходите, кто счастлив. Я навеки сопричастен лишь тому, чем сам я жив. Где ты, где ты, чьи воздеты руки с алчущей мольбой? чьи приветы и заветы стали тайной ворожбой? Много светлых дней у Бога, много бурь припасено. И во мгле мелькнет дорога, в чаше с горьким зельем — дно. День настанет для свиданий и опять, как в первый раз, не познав конца заране, мы начнем любовный сказ. По ухабам и по топи мы умчим свою арбу, повернув спиной к Европе окрыленную судьбу. Люди, люди! Есть у Бога все, чего хотите вы. Но не всякому дорога от Парижа до Москвы.

«Христос воскрес. И солнце светит…»

Христос воскрес. И солнце светит, как будто не было на свете суда, и казни, и креста, ни дней томительного плена, ни чаши, выпитой смиренно, ни мук, смыкающих уста. В сердцах ни радости, ни гнева. О сыне тайно плачет дева, таит невеста скорбь вдовы. Пред былью огненной и свежей дела и люди те же, те же, и смерть приявшие — мертвы. Три дня прошли — и гроб раскрылся. Кровавый ужас позабылся, тоска кровавая прошла. И равнодушно солнце светит, как будто не было на свете ни жертвы благостной, ни зла. Опять над сыном мать рыдает, опять невеста ожидает того, кто мертв и не воскрес. И навсегда смежая вежды, храним мы прежние надежды и ждем несбыточных чудес. Но Ты, кто распят был невинно, не внес ли ныне в свиток длинный еще один кровавый сказ, как все, бесцельный и прекрасный, как все, и властно и напрасно судьбой измышленный для нас?

Три вечера

Париж 1914–1915

Май 1914 года

Мягкий сумрак пал с небес, над землей встает туманом. Почернел зеленый лес, даль ушла к незримым странам. И страшась ночных врагов, к дому дом прижался робко, за рядами огоньков освещенная коробка. Дышит в окна теплый май, разгораются Стожары, и жужжит светляк-трамвай, вылетая на бульвары. Хищник злой — раскрыл мотор ослепительные очи, и выходит на дозор месяц — верный сторож ночи. Сон покроет, словно щит, тех, кто прошлым днем доволен. А для бдящих зазвучит звон нездешних колоколен.

Август 1914 года

Пыль, пустынно, пышет зной. Город замер — от жары ли? Раскаленной пеленой воды Сенские застыли. Дремлют чутко тут и там, словно ждут во сне чего-то, Триумфальные ворота, Opera и Notre-Dame. Только фура, грохоча, грузно катится куда-то, и блестит из-за плеча штык уснувшего солдата; да подъемля вихрем пыль и скользя по плитам серым, пролетит автомобиль с ординарцем-офицером. Близок вечер. Зной и тишь. День пройдет, как день вчерашний. Что ты видишь, ты, что бдишь там, на Эйфелевой башне? Прорезая синий блеск, кто в поднебесье несется? что за странный гулкий треск над Парижем раздается? Буйных отроков игра? отголосок дальней брани? Иль сегодня, как вчера, немец прибыл на биплане? Черной точкой промелькнет, беззащитных в прах уложит? и плюется пулемет, но попасть в него не может? И опять, как в прошлый час, город замерший недвижим, и прожекторы сейчас засверкают над Парижем.

Март 1915 года

Занавешенные окна, ставни, замкнутые плотно, ветер, дождь, ночная марь. Ни моторов, ни трамваев, только кое-где мерцает непогашенный фонарь. Мрачно, зябко, неуютно, протянулися, как сукна, продожденные торцы. Все мертво, как на кладбище, та же жуть враждебно рыщет сквозь лачуги и дворцы. Средь немых просторов сиро, ждешь и в бурю цеппелина, не боишься, но спешишь в дом знакомый, к людям, к свету, где насиженное место, где тепло, уют и тишь. Ах, не страшен враг свирепый, не беспомощно воздеты к небу робкие мольбы. Только б сгинул призрак черный, глухо каркающий ворон неразгаданной судьбы.

Папоротниковый цвет

В урочный час, под сенью полуночной цветет цветок и указует клад невидимый и недоступный людям. Не жди чудес, но знай: не будет чудом твоя удача, если в час урочный, искатель бдящий, станешь ты богат. В урочный час, как папоротник алый, цветет в душе таинственный цветок мгновенного и вещего прозренья. Не пропусти короткого цветенья, не спи, но бди, как в полночь на Купала, чтоб в час урочный срок твой не истек.

Спящая царевна

Если б ты могла заснуть, как царевна в сказке, чтобы мне когда-нибудь поцелуем разомкнуть сомкнутые глазки, был бы мне не тяжек труд в скорби многодневной, ибо все пути ведут лишь туда, куда зовут спящие царевны. Но волшебниц в мире нет, рыцарь безоружен. И живи хоть двести лет, для любовниц — не поэт, а любовник нужен. Сном волшебным не заснуть той, кто жаждет ласки. Что ж? Найдя кого-нибудь, все на свете позабудь, как царевна в сказке. Слышу, слышу дальний звон, дни опережая. Но простит, кто был прощен. Разве, милая, не сон эта страсть чужая? Встречи жду — не осужу скорбно или гневно. В очи бдящей погляжу, в сердце бдящей разбужу спящую царевну.

«Две я знаю правды…»

Две я знаю правды, третьей в мире нет. Если чтил их, прав ты, воин иль поэт. Рай нам с чернокудрой, с русой тоже рай. Но, любовник мудрый, лишь одну лобзай. Выбрав ненароком жребий свой и путь, всем межам и срокам стойко верен будь. Даль иную помни и другой удел. Будь в каменоломне кем ты быть хотел. И, влеком блудницей, не мечтай о той, кто жила царицей, умерла святой. Но ничтожный с виду, истину скрывай, людям не завидуй, к Богу не взывай.