Поэмы. Драмы

От рока в жизни не обрел пощады

Грядущих бардов дивный образец.

Был пир в дому Анхуса, и внимали

Медоточивым старцевым устам;

И пел он, как Патрокл и Гектор пали

И как, склонясь к Ахилловым ногам

И в беспредельной возрыдав печали,

Молил о теле Гектора Приам.

Он пел, — и не было очей бесслезных:

Влиялась жалость в перси нежных жен,

Объяла горесть души дев любезных,

Тоскою пылкий юноша пленен,

И воздохнула грудь мужей железных,

И хладный старец скорбью поражен.

И все еще ловили глас небесный.

Но звук замолкнул ионийских струн,

Иной раздался сладостный, чудесный,

И некто входит, и могущ, и юн;

Одеян в рубище пришлец безвестный,

Но в повелительных очах — перун.

«Воссядь! Кто ты, не вопрошаю, странник, —

Ему Анхус вещает, — гостем будь.

Дагон свидетель, может здесь изгнанник,

Здесь жертва рока может отдохнуть;

Анхус богов странноприимных данник:

В приют надежный ввел тебя твой путь.

Тебя златые струны возвестили

Любимцем неба, радостным певцом;

Но не желаю тягостных усилий:

Ты истощен и зноем и трудом,

И глад и жажда сил тебя лишили;

Благоуханным укрепись вином.

Когда ж от яств, прохлады и покоя

В воскресшем сердце дух твой оживет,

Тогда, на бурный лад псалтирь настроя

Или ж устами проливая мед,

Прославь, сын песней, чад мечей и боя,

Прославь их грозный над землей полет;

Или да возвестит святая лира

Заботы пахарей и пастухов,

Веселье земледельческого пира

По сборе златом блещущих снопов,

Да возвестит плоды и счастье мира —

И мы почтим в тебе посла богов».

Тогда пришлец владыке поклонился,

Псалтирь поставил молча ко стене

И на ковер разостланный спустился.

Но будто муж, испуганный во сне,

Аминадав, узнав его, смутился,

Вздохнул и вспомнил о родной стране.

Окончен пир; сосуд неоцененный

Подъял Анхус и говорит певцам:

«Ты с ним померься, старец вдохновенный!

Сосуд сей победителю я дам,

Златую цепь получит побежденный:

Влекуся сердцем внять обоим вам».

Услышали певцы царя воззванье

И в сладостный, душе отрадный бой

Воздвиглися; простерлося молчанье:

Не так ли пред живительной грозой

Объемлется усталое созданье

Предузнающей громы тишиной?

Гомеру подал звучную цевницу

Самосский отрок, слабый вождь слепца;

Пришлец к псалтири сам простер десницу.

Излив в ланиты каждого певца

Румянца светозарную денницу,

Огонь исполнил вещие сердца;

Сын Мелеса, восторгом упоенный,

Так начал гимн, отчизне посвященный:

«Прославлю людей и бессмертных отраду,

Любимицу неба, святую Элладу;

Эллада богатства и славы полна;

В отечестве жен, красотою цветущих,

И мудрых судей и героев могущих,

В Элладе бессмертная дышит весна.

Там кони морей, крутобокие челны,

Из пристаней реются в шумные волны;

На север и юг, на восток и закат,

Гонимые ветром, живые спешат;

И вот — с золотыми дарами чужбины

Обратно прорезали лоно пучины.

У прага же светлых и тихих домов

Владыки сидят на престолах высоких,

Приветно приемлют гостей и послов

И судят Ахеи сынов чернооких.

Труды и заботы, веселье и торг

Граждан оживляют на стогнах обширных;

На игрищах радостных, шумных и мирных

Всех зрителей души объемлет восторг.

Но в сладкой тиши теремов безмятежных

Взращает питомиц Афина прилежных

И учит их ткани прелестные ткать,

И муз к ним приводит и важных и нежных,

И с ними возносит бесстрашную рать,

Сразившую праведной, грозной волною

Надменную хищницу, древнюю Трою».

Умолк; но каждый слух еще ловил

Харитой окрыленные глаголы;

Казалось, их очам слепец явил

Холмы Тайгета и Темпеи долы,

Счастливый край, где сладок блеск светил,

Где живо все, где даже камень голый,

С него ж ярится дикий водопад, —

Приют священный резвых ореад.