Полынья

– А теперь - проси...

Суденко молчал, понимая, что говорить рано. Пусть в Андале выкипит злость, как вода в его самоваре...

– Молчишь?

– Сокола при мне. Он не виноват, с соколом.

– Почему так?

– Мог броситься на человека.

– Брось!
– Андала рассмеялся, выдыхая дым.
– Я никогда не видел, чтоб они бросались. А что топят они в море - ложь! Да он тебе просто затемнил мозги... Ты посмотри, что брал: почти одних гусей, белое мясо... А ведь я, хоть знал, что он гад... я от него ожидал чего-то... Я б знаешь что...
– он вынул из кобуры пистолет, положил на ладонь, - я б его расстрелял на твоих глазах, собственноручно! Если б дали приказ...

– Приказа не будет.

– За природу? Будет! Уже пора давать.

Андала сунул пистолет обратно.

– Толя, верни лодку.

– Ты меня, кажется, просил: не вмешиваться в твои дела, - ответил он. Я тебе обещал. Чего же ты теперь лезешь в мои?

– Это тоже мое дело.

– Если ты просишь за личное, если ты говоришь так...
– его голос зазвенел яростью, - то ты мне враг!

– А теперь скажи: как можно забрать лодку?

– Составим протокол с описью преступления. А лодку-через магазин. Покупай любой, кто имеет право.

– Могу купить я?

– Выкупить для него? Как только он включит мотор, я ее возьму опять. По новой статье.

– Ему надо уехать.

– Вот это правильно. В его интересах... Я ему дал срок до ноля.

– Как же он уедет без лодки?

– А это меня не касается! Хоть круизом вокруг Европы...

– Я эту лодку возьму, - сказал старшина, тоже закипая.
– Верну любой ценой, можешь быть уверен! Но у меня времени в обрез, мне жалко время. Я тебя навел на след, и я тебя прошу в последний раз: продай лодку мне! Закрой глаза, что он уедет. Лучше уступи сейчас, чтоб не делать потом.

– Ничего ты не добьешься, Жора, - ответил он спокойно.
– Вот я сейчас перееду ее катером, и все.

– Вот ты, Толя, сказал, что я тебе враг. Но я стою с тобой. Ты Гришу Ковшеварова возил под конвоем. Не глянул вчера, как он глотал кровь... Так знай! Никогда, ничего я не сделаю для тебя. Если я тебе враг, то и ты мне.

Андала помолчал в темноте, как бы присматриваясь.

Потом сказал:

– Кто же с вами пойдет завтра? Кто будет вас вести? Кто из нас прав, я или ты?

– Толя, уступи!

– Ладно...

Пока Гриппа отлучался, посидел возле лодок на его месте, слушая, как грохочет на берегу разный металлический хлам. Ветер продувал гавань, сбивая снег, который шел редкими струями, приоткрывая огоньки. Какая-то женщина в тулупе, закутанная по глаза, ходила неподалеку, охраняя баржу с вином. Думалось обо всем как-то тускло, невнимательно. Не выходил из памяти утопленник, которого привезли. Нельзя определить точно, не определишь по рукам. Но это мог быть он, Володя Марченко.

С той стороны, куда ушел рыбак, послышались шаги... Суденко привстал удивленный: Гриппа должен был подъехать с воды.

Это был не Гриппа, а матрос Андалы.

– Товарищ старшина! Разрешите обратиться?

– Обращайтесь без "старшины". Я не на службе.

– Товарищ старшина...
– Он вынул конверт с арктическим штемпелем. Напишите, пожалуйста, свой адрес.

– Зачем вам?

– Я вам напишу со службы. Разрешаете?

– Почему же нет? Много привезли птиц?

– Полный катер! Еле рулевку могли крутить.

– Счастливо дослужить.

– И вам счастливо!

Подъехав, Гриппа вернул деньги.

– Не взял за лодку?

– Сказал: "Уезжай, чтоб не вонял!.."

– Знаешь, кто тебя выдал? Я.

– Зачем?

– Сам не знаю.

– Хочешь прокатиться?

– Что ж, поехали...

16

Прошли "Ясную погоду", которая работала в автоматическом режиме как маяк. В окнах были видны лоцманы с простынями, одеялами, укладывавшиеся спать. Это была их плавучая гостиница, в которой они поселялись на время навигации, и, помня их других, всегда подтянутых, одетых по форме, воплощавших строгую красоту моря, он видел сейчас просто пожилых уставших людей, наверное, думавших о семье, о возвращении к дому. Остался позади ледовый буй Экслипс с воющей сиреной, отхаживавший вприсядку на волнах. Обминули караван "Агата", втягивавшийся в пролив пунктиром красных огней. Обогнули город на воде, от которого остались разрозненные кварталы, и по мелюзге, шнырявшей среди них, было ясно, что скоро и эти пароходы снимутся с насиженных мест, и через несколько часов здесь будет просто море. Отсюда Гриппа сделал знакомый поворот, нащупывая за приметной рябью черные островки, и начал отклоняться к ним. Возможно, к бухте Чулок, где были в прошлый раз, показавшейся тогда обманчиво зеленой, а теперь оглушившей черной тишиной.

Опять Гриппа привез с умыслом, для чего-то... Быть может, и осталось что-то недоговоренное между ними. Только приходит ли откровение из-за того, что нужно? Поэтому сразу принялись за работу, которая их сближала. Осмотрели двигатель, расклепали борт, где была течь. Окатили лодку свежей водой и вытерли начисто, чтоб просыхала. Гриппа торопясь прочистил затертый Андалой трафарет. Суденко посмотрел на то, что Андала затер, а Гриппа восстановил опять: "Арктика".

– Хорошее название.

– Уже выправил пограничный пропуск на следующий год...
– Рыбак ругнулся от огорчения.
– А теперь куда денешься? У нас хозяин один.

– Теряешь в заработке?

– Тут дело не в деньгах, - ответил он.
– Дело в жизни. Я погибать не намерен, но я должен иметь право на риск. Это у нас оговорено с женой.

Суденко понял, что он сказал...

Гриппа прав: только в окружении опасности, когда жизнь качается, как на весах, открываешь истинную цену супружества, объединения любви. Такая любовь недоступна проклятию скуки, и если она уходит, то лишь полностью себя испепелив, чтоб вновь разгореться в воспоминаниях. Эта способность на риск, а также любовь к женщине были в нем привлекательны, хотя сказал он на сей раз не с обычным пафосом, а как о чем-то заранее обдуманном и принятом, как семейная жертва. Но как бы там ни было, он выделил эту потерю как главную, что невольно тронуло Суденко.

– Хочешь, я тебя снова поселю здесь?

– Каким образом?

– Приведу "Шторм", и ты здесь.

Он ответил, подумав:

– Наверное, не надо мне,

– Почему?

– Все равно без второго номера не пустят.

– Так и не нашел никого?

– Я не искал, - ответил он.
– Зачем мне иметь кого-то?

– Ты не знаешь случайно, кого Андала привез?

– Это не он.

– Ты знаешь точно?

– Куда еще! Этого парня я запомнил, когда они втроем ехали. Встретил в море, сидят в полушубках, без шапок, - опять начал рассказывать он.
– Тогда как раз первый пароход пришел, отмечали. Может, и не совсем трезвые. Помню, щека у Володи была расцарапана. Оплеснул водой, в другой руке письмо: "Передай Каменотесу..."

– Молотобойцу.

– Ну да, Я говорю: "Куда вы? Погода вот-вот испортится". Заржали -моряки! И поехали...
– Гриппа так волновался, что не мог прикурить.

Сейчас он скорбел о второй потере: о каких-то отношениях, новых для него, которые пришли с Володей и оборвались раньше Володиной гибели. Может, и море после этого в душе остыло, и уходил в него стрелять, хоть и утверждал, что трех уток ему достаточно. Это Суденко тоже мог понять, как понимал и то, что в ностальгии порой представится такое, чего, может, и не было вовсе. Оценивая свои отношения с Марченко, Суденко даже сейчас не мог избавиться от привычной неудовлетворенности. Вспомнилось, как в Балаклаве, на подъеме мин, Володя полез на некачественной смеси, никого не предупредив. Чего он так торопился? Потом весь день ушел на то, чтоб его достать. Но если в армии, где наверху порядок, сила, точность, Володя мог позволить себе необдуманный шаг, то здесь первое же его погружение обернулось травмой: безответственный механик по ошибке врубил винт. В том, что Володина жизнь изменилась, он сам был виноват. Никаких других объяснений не было.