Полынья

– Вот ты мне и скажи, - приступил рыбак опять.
– Виноват я в его гибели или нет?

– Тут дело не в словах, не в рассуждении.

– А в чем же?

– Как лежит на душе, так и есть.

– Это я понимаю, - согласился он.
– Но мне еще надо ответить, как на уроке... Моя жена не знает, что я еду один!
– И добавил с болью, с прорвавшимся отчаянием: - Зачем ушел? Мы б сейчас уехали вместе!..

Но тут он опять, видно, перегибал палку, вместе с женой... Володя после травмы сам уходил от всех. Он ушел от Маслова, хотя мог иметь подводную работу, плавание в разных морях. Мог иметь жизнь, которую ждала от него Рая и которая помогла бы ее сберечь. Но он ушел от Раи, замыслив новый побег - к Гриппе, строить дом в горах. А потом и от Гриппы ушел... Так стоило ли возвращаться? Просто рыбак или не хотел, или не мог воспринять все как есть. Должно быть, ему мешало, что Володя бросился с лодки. Поступил глупо, конечно, но своим поступком помог рыбаку справиться с. волнением. А в море, где идут в счет минуты, это немало. Отсюда, наверное, и вина перед ним, и тайная благодарность за спасение. Но Гриппа при всей своей трезвости не понимал, что поступок Володи обыкновенен: спасать положено, иначе нельзя! Не понимал потому, что спасателем не был. Сейчас было только одно, о чем Суденко сожалел: что разговаривает с Гриппой, а не с Володей Марченко. Сегодня Володя был ему необходим - и сегодня, и завтра, и послезавтра.

– Тут нет твоей вины, - ответил Суденко.
– Плохо только одно: что Володя погиб...

– Я хочу тебе сказать,-заговорил Гриппа с волнением, торопясь, - что если ты, хоть умом, хоть как... сможешь это простить, то знай: у тебя сейчас есть дом Володин... И если ты мне дашь деньги, которые давал, - чисто символически, пойми!
– как залог, что приедешь... то я разорвусь, лягу там, а дом будет стоять!

– Видно, хороший дом?

– Кедра-три доски на пол... Запах стоит, как в лесу! А место! Рядом маки, целый склон. Как дочка пойдет гулять в красном платьице - не видно.

– Да, красиво.

– Разве он будет тебе мешать? Хоть в отпуск, хоть так... В горы поднимемся, с зелени... Есть все! Есть баба для такого, как ты! Что красота? С нее воду не пить... Скажи, что приедешь, скажи!..

Теперь он предлагал ему то, что раньше Володе...

Внезапно подумал о Маше, о ее любви к дому: к утвари всякой, к огню, поленьям... Подумал о стружках, опилках, брызгающих из-под пилы, об отдыхе на свежих досках - о всем том, на что можно решиться один раз истратить отпуск. И даже если не жить там, вообще не ехать, то хоть сохранить это на завтра...

– Скажи, что согласен! Скажи, чтоб я знал, - торопил Гриппа.

– Ты деньги просил? Возьми...

Как-то неуютно стало на воде...

Собирались и расходились тучи: то дождь прольется, то просыплется снег... Но постепенно это чувство прошло: ведь ни в тоске, ни в грусти вода не виновата. Просто люди все это приносят и только мешают ее воспринимать. А если присмотреться, то не так уж и темно. Отчетливо проступили облака, похожие на полузатопленные льдины, и рефракция поднялась со льдов, постепенно изменяя море. Увидели два огромных пузыря, просветивших угольками. Потом проплыло что-то темное, горящее со дна. .Можно подумать бог знает что, а это просто пароходы, их отражения. Если б сейчас искал Машу, то все равно что искать среди звезд... Он торопил Гриппу, хотя лодка неслась, как ветер, и уже на подходе к гавани, когда стал слышен вой сирены, внезапно что-то вырвалось из воды с сильным плеском. Какой-то зверь, чудовищный в рефракции, отсветил глазами в темноте, размером с зеркало... Гриппа выстрелил тотчас, с левой руки, не целясь, и не мог не промазать, так как зверя в момент выстрела опустило, и Гриппа мог до него добраться, лишь метя через волну, что было бесполезно. Пока рыбак освобождал фонарь, Суденко посмотрел своими глазами, и там, за темнотой верхнего слоя, где горел, как в воздухе, странный свет, увидел тонущие глаза, круглые, смотревшие прямо на него, остановленные в раскрытии,- и отвернулся.

– В кого попал?
– спросил Гриппа, крутясь на месте.

– Промахнулся.

– Не скажи: пятно есть... Высунулся, черт, прямо по курсу!

Подъехали.

Суденко вдруг сказал, взявшись за трап:

– Знаешь, Гена: все это чепуха про дом. Ерунда на постном масле.

– Не приедешь?

– Нет.

И пошел, как сумасшедший правя к устью реки... Есть люди, которые скользят по лезвию риска с крепким рулем и обдуманной целью. И хоть маскируются под зверя или птиц, но гнезда вьют в других местах. А дань морю за них платят другие.

17

Одновременно подошла шлюпка "Агата", переполненная людьми. Взяли для форса спасательную, почти размером с "Кристалл". Суденко увидел Подлипного, сидевшего в командирском кресле, под колпаком из термостойкого стекла. Ни Маслова, ни доктора с ними не было. Заглянул в пост, где прибывшие мешались со старожилами: Ветер, Аннушка, Гриша с баяном... Где они? Выскочил на палубу и замер, увидев спусковой колокол на широкой платформе, мерцавший кнопками, как лифт. Рядом стояли синие баллоны - гелиокислородная смесь... Андрюха радостно потряс его за плечи обеими руками: рейс в Полынью разрешен! Ожидавший с утра этой минуты, Суденко испытал такое облегчение, что подкосились ноги.

Доплелся до салона, где Маслов играл в шашки с Иваном Иванычем. Сидели в пальто, отделившись от остальных, но не сказать, чтоб убереглись от праздника. Было непривычно здесь после моря, в ярком свете. Но свет Суденко как-то отрезвил, привел в чувство. Маслов, подловив доктора на комбинации (взял сразу четыре шашки), воспользовался приходом Суденко, чтоб смягчить удар.

– Слушай, как ты себя ведешь?
– набросился он.
– Почему ты обидел доктора? Так, паренек, не годится...

Суденко не сразу вспомнил, что поссорился с доктором в прошлый раз.

– Иван Иваныч, я вас обидел? Допустил выражения?

– Еще бы-выражения!
– запротестовал Маслов за подсказку. И подсказал сам: - Допустил грубость в выражениях... Так, Иван Иваныч?

– Ничего не буду говорить, - закапризничал доктор.

– Вот видишь! Доктор не хочет говорить.

– Потому что ты доктору бесполезен...
– Маслов, расслабившись, доводил партию до победного конца.
– У тебя даже геморроя нет.

– Разве надо, чтоб был?

– На ледоколах повально геморройные!.. Глубоко огорчен, Иван Иваныч, весь в слезах... Нет, паренек, так дело не пойдет: гнать будем, просеивать! Гарью заставим дышать, а не чистым атомным азончиком...
– Он вынул из кармана пальто бутыль "Старки", похожую на флакон, и налил в колпачок для завинчивания: - Пользуйся, пока живой.

– Можно, Иван Иваныч?

– В особых случаях, мой синеглазый друг...

Выражение "мой синеглазый друг" значило, что доктор его окончательно простил. Сейчас он глядел на Суденко, как на где-то пропадавшего блудного сына. Кто-кто, а доктор его любил. И на медосмотрах, когда набирали команду на спасения, обычно приводил с собой разных женщин, будто бы из медицинской комиссии, демонстрируя им Суденко как какой-то экземпляр. Из-за этого доходило дело до ссор. Но сейчас Суденко было просто непонятно, отчего он цеплялся перед рейсом к Ивану Иванычу. Это было какое-то недоразумение, больше ничего.

– Отпускаю на вопросы пять минут.

– Куда ты спешишь?

– Мы с доктором спешим на аэродром. Вернуть билеты.

– У меня вопросов нет.

– Ладно, помолчи...
– Маслов, отбросив притворство, сразу отрезвел.Начнем с главного, с времени. Оно, как ты знаешь, в обрез. Появился колокол - значит, никаких отсидок. Предстоит одно погружение и одно всплытие. Работа на полное насыщение гелиокислородом.

– Сколько это, Иван Иваныч?

– Полное насыщение - двенадцать часов. Помножь на семь-восемь... Примерно получается около четырех суток на рекомпрессию.

Получалось так, что поселка для них больше не будет.

Никто до самого Мурманска не выйдет из барокамеры.

– Пока ставите крылья, докачиваете "Шторм" воздухом-для герметизации, восполнения объема пузыря, пока перетаскиваете уголь, балласт... одновременно с этим кто-то готовит "Волну". Допустим, ты или я.

– Ну, что ж...

– А еще раньше, сразу, как придем, засаживаем в барокамеру девчонку, которую ты нам вернешь...

– Почему не в рейсе?

– Иван Иванович задумал провести рекомпрессию на этом газе, которым окутан "Шторм".