Полынья
Шрифт:
– Для меня чересчур сложно, что вы говорите, - пробормотал Маслов.
– И для меня тоже.
18
В посту догорало веселье. Почти никто не сидел за столом, кроме мелкого начальства "Агата", людей степенных, пожилых, которые говорили бог знает о чем.
Подошел Ветер, сунул рюмку:
– Резко!
– Ты что придумал со сферой, Ваня?
– Что там думать? Жгли электродами... Юрик! Мне просто смешно.
– А что?
– Подставь шланг, и все.
Суденко остолбенел... Как просто! Наберут газ для барокамеры, без всяких хлопот. Но дело не. только в этом. Протянет шланги в помещения, заполнит воздухом для герметизации. А газом из полости заполнит
– Идея, Ваня, на высший класс... Почему же смолчал вчера?
– Да ты б раздел пароход! Не пожалел.
– Напрасно так думаешь! Ну, ладно... Хочешь за идею ружье? "Ижевка", настоящая...
– Мне надо "кривое" ружье, - невесело пошутил тот.
– Чтоб пальнуть по жене и теще.
– Чего так?
– Захожу домой, не был около года. Сын уроки делает, даже не поднял головы. Теща вяжет. Жена пробежала на кухню: "Садись завтракать". А ночью не пустила к себе: "Еще сделаешь что, а мне расхлебывай"... Ну, я ничего не сказал, а когда уходил, взял транзистор и швырнул об стенку, чтоб не орал.
– Что разбил, Ваня?
– поинтересовался токарь "Агата".
– "Ригу".
– А у меня к ней как раз запчастей нет...
– Приходи, дам.
– Хорошо!
– обрадовался он.
Подлипный, протягивая руку, спросил:
– Ну что, добился своего?
Смотрел он с таким приготовленным выражением, словно ожидал услышать нечто очень забавное. Суденко, понимая, что серьезно отвечать нельзя, сказал:
– Условие было насчет "Полярных зорь"? Теперь будет повод.
– Вот это - другое дело!.. Слушай, тут Ильин просится к нам. Я не против. А Ветер не против к вам. Идешь на обмен?
– Меняешь Ветра на Ильина?
– А что Ветер? Букашка... Полез раз, метров на пятьдесят. Вылез весь в крови, в соплях...
Юрка, в куртке, с чемоданом, стоял на трапе. Тряс руку Ковшеварову. Они вроде прощались... Ильин некрасиво повел себя, согласившись на предложение Маслова втихаря, за его спиной. А сейчас уходил, совершая предательство: ведь он был завтра необходим.
– А со мной, - спросил старшина, - не хочешь подержаться за ручку?
Ильин сунул руку, покраснев:
– Не забывай про меня, меня...
– В поход собрался? К турецким берегам?..
– И вдруг потянул к себе: -Да ты же помрешь без меня, без Гриши!..
Ильин, притихнув, роняя слезы, молчал. Суденко прибавил голос:
– Иди в каюту!
Ильин, поколебавшись, сунулся с чемоданчиком обратно.
Подлипный начал торопить своих, чтоб пересаживались в шлюпку. Принялись искать дневальную. Суденко вспомнил, что видел Аннушку на камбузе. Она стояла возле плит, глядя в иллюминатор, на Маресале.
– Анна, зовут.
– Картошка сварилась, сейчас закипит суп, - ответила она, не оборачиваясь. И сказала, вздрогнув спиной: - Гриша на баяне не доиграл...
– Не переживай, Анна! Мы тебя женим.
– Орлы, время!
– кричал Подлипный.
В последний момент кто-то схватил Филимона, ползавшего по спинам людей в шлюпке, и швырнул на причал. Взлаяв от огорчения, Филя не пошел на "Кристалл", а потрухал по угольной дороге в поселок.
– Кричите из пузыря!
– Идите к черту...
Уехали.
Величко крикнул Суденко, что скоро освободится: пора было в устье, за Машей. Старшина спустился к Данилычу, чтоб сделать распоряжение. Зашел в эту каюту впервые, где электромеханик жил с мотористами. Данилыч лежал среди
переборок, заклеенных красотками, маленький, в беретике с "антенной" и облегающем детском свитерке и широких штанах с раздутыми карманами.Как только увидел Суденко, тихо, без слова поднялся, хотел идти.
– Лежи, Данилыч. Просто проведать... Как у тебя с напряжением?
– Без берегового - голодно, - ответил он.
– Но колокол будет ходить.
– Надо запускать компрессор. Сегодня море с брызгами.
– Уже взяли воздух. Еще утром.
– Добро.
Видя его, потерянного, с потухшими глазами, старшина не решился сразу уйти. Повторил пословицу, прилипшую к языку:
– Не переживай, Данилыч! Мы тебя женим, на молодой...
Ответил серьезно:
– Была у меня подруга, жили пять лет. Работящая, но пила. После ужина с пяти часов, как ляжет, так и не поднимается до утра. Я с ней ничего не мог сделать. Потом говорю: "Знаешь, подруга, давай разведемся!" - и развелись.
– Правильно сделал.
– Она такая женщина, понимала жизнь...
– сказал он изменившимся голосом.
– Только пропащая была. Вот на коленки становился перед ней..
– Вспоминаешь?
Он нахмурился, вынул из карманов кулаки:
– Любви нет, только уважение...
По дороге открыл дверь в каюту механиков. Там продолжался бесконечный спор:
– Ты про "Сирену" говоришь?
– Я видел "Сирену", вот такие фары на гафеле! "Нивелир" видел?
– Это как "Кострома"?
– Как "Балхаш", трехсоттысячник. Возил жмых в Голландию.
– Ты, наверное, имеешь в виду "Оленегорск"? Типа "О"?
– Да нет! Иллюминаторов нет, вверх открывается. Под каждой койкой крыса.
– Так это же "Грабарь", головное! Типа "Г".
Закрыл дверь.
Пошел набак, чтоб посмотреть буксир.
Начал осмотр с носовых клюзов, где концы были соединены громадной скобой, не сдавливавшей их, а висевшей вроде стальной серьги. Назначения этой болванки старшина не понял и повел рукой дальше, по манилам, обвернутым кожей, а поверх еще слоями парусины, плотно зарученной схватками каболки с наложением "бензельской марки", как с морской печатью. А от этого перегиба, где кончался проводник, отходили контрольные концы, которые лежали на кнехтах вольно, в две-три восьмерки, без добавления стальных тросов, издревле прикладывавшихся к растительным. Кутузов преследовал здесь какую-то цель, и, постепенно отгадывая, что он хотел, Суденко уяснил и простоту соединений на шпиле и барабанах лебедки, и назначение колодцев уложенной слабины, и объяснил для себя загадку со скобой: она будет отходить с концами до носовых отверстий, создавая при ударе толчок, восстанавливающий движение. Трудно было так сразу сказать, что здесь сотворено, поскольку буксир показывает себя в море, но в этой работе, являвшейся вершиной боцманской науки, именно в том виде, в каком она была преподнесена, включавшая в себя риск как непременное условие, открывалась какая-то новая грань кутузовских знаний, отсвечивавших блеском настоящего палубного гения.
Сам Кутузов в это время отбивался от Лепика, толстого комэска с ледокола, который прилетел подобрать водолазов, спящих на "Кристалле".
– Валек! Где же ты был?
– кричал он, таща его в пост.
– Да я тебя с утра по всей Арктике ищу...
Кутузов, хоть и отталкивал его, но был обрадован:
– Пусти, Константин: ты пьян.
– Стой! Только не встревай... Кто пьян? Хочешь, на одной ноге? Ну, ладно... Смотри, на двух!..
– Отстань!
Но от Лепика не так-то просто было отвязаться.