Последние Девушки

– Ой! – захныкала Жанель, и у нее на глазах навернулись слезы. – Ау! Ох! Ой-ой-ой!

Куинси ринулась вперед и принялась ее утешать, выполняя свой долг соседки по комнате:

– Не волнуйся, все будет хорошо. Подними руку. Прижми вот это.

Она заметалась по кухне в поисках аптечки, пока Жанель переминалась с ноги на ногу, содрогаясь от вида крови.

– Быстрее! – поторопила она.

Под мойкой обнаружился лейкопластырь в допотопной баночке с откидной крышкой. Настолько старый, что Куинси даже не могла припомнить, когда в последний раз видела такой у себя дома. Она схватила самую большую полоску, которую только смогла найти, и заклеила ею палец Жанель, умоляя не шевелиться.

– Готово! – воскликнула Куинси, поднимая руки. – Теперь ты как новенькая.

Эта маленькая трагедия приманила Джо. Он топтался неподалеку и смотрел, как Жанель разглядывает свой перевязанный палец. Потом опустил глаза на стойку и забрызганный кровью нож.

– По виду острый, – сказал он, взял его в руку и прикоснулся к лезвию подушечкой указательного пальца, – надо быть осторожнее.

Он пристально посмотрел на Жанель и Куинси, будто желая убедиться, что они последуют его совету.

На его подбородке поблескивали бисером несколько капелек жидкости – остатки его первого коктейля. Он вытер их тыльной стороной ладони и, все так же сжимая в руке нож, облизал губы.

13

Полчаса спустя за мной приезжает Джефф, вызванный Джоной Томпсоном: тот нашел нужный номер в моем мобильнике, после того как я заблевала его туфли и он спросил, кому может позвонить. Теперь я стою скрючившишь над унитазом в дамском туалете, хотя желудок уже выжат досуха, как пустая бутылка. Вытаскивать меня из кабинки приходится одной из коллег Джоны, хрупкой птичке-журналистке по имени Эмили. Она приоткрывает дверь и испуганно окликает меня, не подходя ближе – будто я заразна, будто меня следует бояться.

Когда мы возвращаемся в квартиру, Джефф укладывает меня в постель, несмотря на все протесты и заверения, что мне уже лучше. По всей видимости, это ложь, так как я засыпаю, как только касаюсь головой подушки. Остаток дня я провожу в беспокойной дреме, едва замечая, как то Джефф, то Сэм заглядывают в комнату. К вечеру я окончательно просыпаюсь. Джефф приносит поднос с едой, которая сгодилась бы для тяжелого больного: куриный бульон с вермишелью, тост и имбирный эль.

– Вообще-то это не грипп, – говорю я.

– Откуда ты знаешь? – возражает он. – Судя по всему, тебе было совсем плохо.

От сочетания недосыпа, бурбона и горсти «Ксанакса». Ну и, конечно же, от Него. От Его фотографии.

– Должно быть, что-то не то съела, – уверяю я, – сейчас мне уже намного лучше. Нет, честно. Я в порядке.

– В таком случае я хочу тебя порадовать – сегодня звонила твоя мать.

Я издаю стон.

– Сказала, соседи интересуются, как ты оказалась на первых полосах газет, – продолжает Джефф.

– Одной газеты, – уточняю я.

– Она интересуется, что им говорить.

– Кто бы сомневался.

Джефф подцепляет пальцами треугольный тост, откусывает кусочек, кладет обратно на поднос. Пережевывая хлеб, он замечает:

– Может, перезвонишь ей?

– Чтобы она отчитала меня за то, что я не идеальна? – говорю я. – Спасибо, я пас.

– Она переживает за тебя, малыш. В последние дни произошло много всего. Самоубийство Лайзы. Этот материал в газете. Мы с Сэм волнуемся, как ты с этим всем справишься.

– Ты хочешь сказать, что вы с ней говорили?

– Да, – отвечает он.

– Вежливо?

– Более чем.

– Офигеть. И о чем же?

Джефф опять тянется к тосту, но я легонько шлепаю его по руке. В ответ на это он сбрасывает ботинки, забирается на кровать, ложится на бок и прижимается ко мне.

– О тебе. А еще о том, как было бы хорошо, если бы Сэм задержалась у нас на недельку.

– Ничего себе. Мистер, кто вы? И что вы сделали с настоящим Джефферсоном Ричардсом?

– Я не шучу, – отвечает Джефф, – я весь день думаю о том, что ты сказала вчера. Ты права. Мой способ отмазать Сэм был неправильным. Она заслужила более достойной защиты. Прости.

Я протягиваю Джеффу тост и говорю:

– Извинения приняты.

– К тому же, – добавляет он, откусывая кусочек за кусочком, – это дело об убийстве полицейского теперь будет отнимать у меня все больше сил, и я совсем не хочу, чтобы большую часть времени ты проводила одна. Особенно теперь, когда твою фотографию можно увидеть на каждом углу.

– Значит, ты предлагаешь сделать Сэм моей нянькой?

– Товарищем, – отвечает он, – и это была ее идея. Сказала, что вчера вы на пару что-то там испекли. В Сезон выпечки это будет очень кстати. Ты же всегда говорила, что тебе нужна помощь.

– Ты уверен? – спрашиваю я. – Для тебя это большая жертва.

Джефф склоняет голову набок.

– Кажется, ты сама не очень-то уверена.

– Я думаю, это отличная идея. Но не хочу, чтобы от этого пострадал ты. Или мы.

– Слушай, давай говорить откровенно. Вероятно, мы с Сэм никогда не станем друзьями. Но вы с ней нашли общий язык. Или могли бы найти. Да, мы с тобой не особенно обсуждаем то происшествие…

– …в этом нет необходимости, – поспешно вставляю я.

– Согласен, – отвечает Джефф. – Хотя ты говоришь, что никогда не оправишься, на самом деле ты давно оправилась. Ты уже не та девочка. Ты Куинси Карпентер, богиня тортов.

– Ну может, – говорю я, втайне очень довольная таким определением.

– Но чтобы окончательно все это преодолеть, тебе нужна поддержка. Кто-то еще, кроме Купа. И если Сэм тот самый человек, в котором ты нуждаешься, я не буду мешать.

Я в который раз осознаю, как же мне повезло, что я подцепила такого парня. Мне приходит в голову, что именно он составляет мое главное отличие от Сэм. Без него я была бы точно такой же, как она, – исступленной, озлобленной, одинокой. Бурей, которой не суждено обрушиться на берег, обреченной лишь на беспокойные метания в море.

– Ты чудесный! – говорю я, отодвигая поднос, и прыгаю на него.

Я целую его. Он отвечает на поцелуй, крепче прижимая к себе.

Накопившийся за день стресс внезапно переплавляется в вожделение, и я вдруг обнаруживаю, что неосознанно начинаю его раздевать. Ослабляю галстук, который он все еще не снял. Расстегиваю рубашку. Целую розовые соски, окруженные пучками волосков, опускаюсь ниже и чувствую, как его охватывает возбуждение.

На тумбочке рядом с кроватью начинает жужжать мой телефон. Я пытаюсь о нем не думать, полагая, что это какой-нибудь журналист или, еще хуже, мама. Но телефон продолжает настойчиво дребезжать, медленно подползая к ночнику. Я бросаю взгляд на дисплей.