Последние Девушки

– Если ты что-то заслужила, это не кража. После всего, через что мы прошли, детка, мы заслужили это удовольствие. Сумочку, пожалуйста.

Я едва ощущаю свои онемевшие руки, когда они протягивают кошелек Сэм. Она сжимает его подмышкой и удаляется в примерочную.

Пока я ее жду, какая-то золотистая искра привлекает мое внимание и манит на другой конец зала. Это оказывается небольшая витрина с украшениями – тонкие цепочки, массивные браслеты и нитки бус. Но мой взгляд приковывают сережки. Два болтающихся овала напоминают зеркала, которым, чтобы сиять, нужно вбирать в себя свет.

Ослепительные. Как я. Как Сэм.

Я касаюсь одной из них пальцем, глядя на сияющие всполохи. С ее поверхности срывается мое отражение – бледное, слегка вытянутое лицо.

– Что, понравились? – шепчет мне на ухо Сэм. Внезапно она оказалась за моей спиной. – Ну, давай, ты знаешь, что делать.

Она сует мне в руки сумочку. Мне не надо в нее заглядывать, чтобы понять – блузка там. От нее исходит пульсирующий жар. Я чуть-чуть раскрываю молнию и вижу внутри белый шелк с яркими пятнами.

– Это никому не навредит, – говорит Сэм. – Навредили тебе, Куинни. Тебе, мне и Лайзе.

Она подходит к ряду свитеров, берет сразу несколько и тут же роняет на пол, гремя пластмассовыми вешалками. Привлеченная шумом продавщица молнией бросается в ее сторону.

– Я такая неуклюжая, – говорит Сэм.

Это сигнал. Пока они с продавщицей собирают разбросанные по полу свитера, я хватаю с витрины серьги и бросаю их в сумочку. Затем я быстрым шагом покидаю место преступления. На полпути к выходу из отдела меня догоняет Сэм. Она хватает меня за запястье, заставляя сбавить шаг, и шепчет:

– Полегче, детка. Не надо вести себя подозрительно.

Но все же мы выглядим крайне подозрительно. Я совершенно уверена, что все эти скучающие продавщицы, заносчивые матроны и апатичные девочки-подростки, которым полагается быть в школе, знают, что мы сделали. Я ожидаю, что они будут пялиться на нас, но этого не происходит. Мы так ослепительны, что стали невидимы.

Замечает нас только один человек. Ему чуть больше двадцати, на нем драные джинсы, майка-поло и новенькие черные кроссовки с красными полосками по бокам. Он следит за нами из-за витрины с ароматами, глядя, как мы направляемся к двери. Рука его замерла, так и не распылив какой-то парфюм. Я тоже смотрю на него и замечаю, как у него за переносицей что-то щелкает. Это меня беспокоит.

– Нас засекли, – говорю я Сэм, – охрана.

Сердце принимается скакать у меня в груди, колотится все быстрее и быстрее. Мне страшно, нервы мои на взводе, я задыхаюсь и совершенно вымотана. Хочется бежать, но Сэм по-прежнему цепко держит меня за руку, даже когда парень оставляет в покое свой одеколон, берет лежащую на прилавке газету и идет за нами.

– Извините! – окликает он нас.

Сэм тихо чертыхается. Сердце бьется все быстрее.

– Извините! – опять произносит он, на этот раз громче и требовательнее, привлекая внимание других, – они оборачиваются, смотрят на него, смотрят на нас. Мы перестали быть невидимками.

Сэм прибавляет шагу, вынуждая меня сделать то же. Мы подходим к двери и протискиваемся сквозь нее, но парень уже совсем близко, он протягивает руку и дотрагивается до моего плеча.

Оказавшись на улице, Сэм явно намеревается бежать. Все ее тело напрягается и готовится к броску. Я тоже напрягаюсь, главным образом от того, что парень теперь прямо у меня за спиной. Его рука опускается мне на плечо, я поворачиваюсь и протягиваю ему сумочку, словно подарок.

Но он смотрит не на нее, а на нас, глупо ухмыляясь.

– Я знал, что это вы.

– А мы тебя не знаем, чувак, – говорит Сэм.

– Я знаю вас, – отвечает он, – Куинси Карпентер и Саманта Бойд, так ведь? Последние Девушки.

Он сует руку в карман джинсов и достает ручку, застрявшую в кольце, на котором болтается несколько ключей. Резко ее выдергивает и протягивает мне:

– Было бы круто получить ваши автографы.

Затем он разворачивает перед нами журнал. С первой полосы таблоида на меня взирает собственное лицо.

– Вот, видите? – говорит парень, донельзя гордый собой.

Я отшатываюсь от него, падаю на землю, тротуар под ногами вдруг твердеет и начинает дрожать. Второй взгляд на журнал подтверждает то, что мне уже и так известно.

Каким-то образом мы с Сэм попали в заголовки сенсационных новостей.

12

Наша фотография занимает почти всю первую полосу вплоть до самой шапки. Там изображены мы с Сэм во время первой встречи, когда мы стоим у моего дома и оценивающе смотрим друг на друга. Фотография показывает меня с самой худшей стороны: вес тела перенесен на правую ногу, бедро выставлено вперед, руки недоверчиво сложены на груди. Сэм стоит ближе к краю кадра, и ее бледный профиль виден лишь частично. Рюкзак лежит у моих ног, рот Сэм широко открыт, будто ей захотелось зевнуть. Этот момент я помню с поразительной точностью. Сэм вот-вот произнесет: «Не надо быть такой тварью».

Под фотографией огромными красными буквами идет заголовок: Выжили и подружились.

Чуть ниже можно увидеть фотографию Лайзы Милнер, почти такую же, как на обложке ее книги. Рядом с ней – еще один заголовок, меньше по размеру, но не менее тревожный: Последние девушки встречаются после самоубийства Лайзы Милнер, выжившей жертвы кровавой резни.

Я опять смотрю на шапку. Тот самый таблоид, на который, по его словам, работает околачивавшийся вчера у моего дома репортер. В голове вспыхивает его имя. Джона Томпсон. Лживая скотина. Значит, он все-таки там остался и подсматривал за нами, скрючившись на переднем сидении припаркованной машины и пристроив фотоаппарат на приборную доску.

Я выхватываю у охотника за автографами газету и отправляюсь прочь.

– Эй! – кричит он.

Я не оборачиваюсь и ковыляю дальше по Пятой авеню. Хотя от «Ксанакса» у меня трясутся ноги, мышцы мучительно требуют еще дозу. А потом еще одну. Сколько потребуется, чтобы я могла на несколько дней погрузиться в забвение. И этого все равно будет недостаточно, чтобы утишить мой гнев.

На ходу я бегло пролистываю журнал. Внутри есть еще одна, более крупная фотография Лайзы и серия снимков, сделанных во время нашего первого разговора с Сэм – все с одного ракурса. На каждом последующем снимке я выгляжу все менее сердитой, поза и выражение лица у меня постепенно смягчаются. Что же касается самой статьи, то мне едва удается прочитать лишь пару первых абзацев.

– Что пишут? – спрашивает Сэм, пытаясь идти вровень со мной.

– Что мы с тобой в городе, нас свело неожиданное самоубийство Лайзы.

– Ну, это вроде как правда.

– Но это не их собачье дело! Что я и собираюсь сейчас высказать Джоне Томпсону.

Я листаю страницы, пока не нахожу адрес редакции. Сорок седьмая Западная улица. Два квартала к югу и один к западу отсюда. Подгоняемая гневом, я бросаюсь вперед, делаю два шага, и вдруг осознаю, что Сэм не двинулась с места. Она стоит на углу, обкусывает заусенцы и смотрит мне вслед.