Последние Девушки

Из кухни доносится шум – закрываются ящички, гремят сковородки. Я обнаруживаю Сэм в белом фартуке, надетом поверх футболки с группой Sex Pistols и черных джинсов.

У меня трещит голова, не столько от бурбона, сколько от сюрреалистичной обстановки, в которой он был выпит. Хотя события минувшей ночи видятся, будто в тумане, мне без труда удается вспомнить неоднократные попытки Сэм заставить меня произнести Его имя. Я злюсь – одновременно на нее и на свою память.

Она все понимает. Это видно по извиняющейся улыбке, по чашке кофе, которую она чуть ли не силой сует мне в руки, и по теплому аромату черники, исходящему из духовки.

– Ты что-то печешь?

– Ага, – кивает она, – маффины с лимоном и черникой. Нашла рецепт в твоем блоге.

– Мне полагается восхититься?

– Может и нет, – отвечает Сэм, – но я надеялась, что ты так и сделаешь.

Втайне я действительно поражена. После смерти отца никто не делал для меня выпечку. Даже Джефф. Но вот теперь передо мной стоит Сэм, косясь на таймер духовки, ведущий обратный отсчет. Я тронута, пусть даже помимо своей воли.

Она вынимает кексы из духовки и сразу же, не давая им времени остыть, резким движением переворачивает противень. Кексы шлепаются на столешницу в облаке крошек и брызг черничного сиропа.

– Ну как у меня получается, учитель? – спрашивает Сэм, с надеждой глядя на меня.

Я откусываю кусочек, чтобы вынести вердикт. Немного суховато, значит, она недоложила масла. Также очень сильно не хватает сахара, из-за чего вкус ягод совсем не ощущается. Вместо лимона и черники чувствуется только вкус теста. Я запиваю маффин кофе. Слишком крепкий. Горький привкус на языке перетекает в слова, срывающиеся с моих губ.

– Нам надо поговорить. О том, что случилось ночью…

– Я вела себя как тварь, – говорит Сэм, – ты так душевно ко мне отнеслась, а я…

– Я никогда не говорю о «Сосновом коттедже». Это табу, ясно? Я смотрю в будущее и тебе советую то же.

– Поняла, – отвечает Сэм, – и мне хотелось бы как-то загладить вину, если ты, конечно, позволишь побыть здесь еще немного.

В ожидании моего ответа она делает глубокий вдох. Может, просто играет роль. Какая-то часть меня полагает: она уверена, что я разрешу ей остаться, как была уверена, что не позволю ей уйти ночью с рюкзаком на спине. Вот только я сама больше ни в чем не уверена.

– Мне лишь на день, самое большее на два, – продолжает она, не дождавшись ответа.

Я снова прихлебываю кофе, не столько ради вкуса, сколько ради кофеина.

– Скажи, зачем ты сюда приехала?

– Разве увидеть тебя – недостаточная причина?

– Должна бы быть достаточной, – говорю я. – Но она явно не единственная. Все эти твои осторожные вопросы к чему-то ведут.

Сэм подхватывает комковатый кекс, кладет обратно, смотрит, не застряли ли под ногтями крошки.

– Ты правда хочешь знать?

– Если ты собираешься здесь остаться, мне необходимо знать.

– Ну ладно. Снятие покровов. Больше никакой пурги.

Сэм набирает в грудь побольше воздуха, словно ребенок, собирающийся нырнуть под воду.

– Я приехала, потому что хотела посмотреть, злишься ли ты так же, как я.

– На Лайзу?

– Нет, – отвечает Сэм, – ты Последняя Девушка, я хотела знать, злит ли это тебя.

– Нет.

– Что – нет? Не злит? Или ты не Последняя Девушка?

– И то, и другое.

– Возможно, ты неправа.

– Для меня это в прошлом.

– Джеффу вчера вечером ты сказала совсем другое.

Значит, она все-таки слышала, как мы с ним ссорились в спальне. Может, только отдельные фразы. А может, и весь разговор. Но явно достаточно для того, чтобы уйти и искать пристанища в ночи.

– Я прекрасно знаю, что ты не оставила эту историю в прошлом, – говорит она, – как и я. И мы никогда не оставим ее в прошлом, если только не последуем за Лайзой Милнер. Нас надули, детка. Жизнь проглотила нас с потрохами, переварила, выпустила обратно в мир через свой задний проход, а все вокруг хотят, чтобы мы оставили все это в прошлом и сделали вид, что ничего не было.

– Но мы хотя бы выжили.

Сэм поднимает руку и на ее запястье мелькает татуировка.

– Ну конечно. И все в твоей жизни было абсолютно идеально, да?

– У меня все в порядке, – отвечаю я и внутренне сжимаюсь, потому что говорю, как моя мать.

Эта фраза для нее как кинжал, которым она обороняется от любых эмоций. «Я в порядке», – говорила она всем на похоронах отца. «Мы с Куинси в порядке». Будто наша жизнь за какой-то год не разбилась вдребезги.

– Заметно, – говорит Сэм.

– Что ты хочешь этим сказать?

Она вытаскивает из переднего кармана джинсов айфон и швыряет его на столешницу передо мной. Это движение воскрешает экран к жизни, и на нем появляется безошибочно узнаваемое изображение мужского члена.

– Рискну предположить, что это не Джефф, – говорит Сэм, – и телефон этот тоже не твой.

Я смотрю в противоположный угол кухни, кофе с кексом внезапно отзываются в желудке едким жжением. Запертый ящик – мой ящик – открыт. От замочной скважины в разные стороны расходятся темные царапины, как звездные лучи.

– Ты его взломала?

Сэм задирает вверх подбородок и самодовольно кивает головой.

– Одно из немногих моих сильных мест.

Я бросаюсь к открытому ящику, желая убедиться, что содержимое тайника на месте. Хватаю серебристую пудреницу, гляжу на себя в маленькое зеркальце. Какой же утомленный у меня вид.

– Я же сказала не трогать его, – говорю я, не столько рассерженная, сколько озадаченная.

– Расслабься, я никому ничего не скажу, – отвечает Сэм, – вот честно, это было такое облегчение – понять, что за всей этой хренотенью счастливой домохозяйки кроется что-то темное.

Мои щеки горят от стыда. Я отворачиваюсь и упираюсь ладонями в столешницу, чувствуя под ними крошки от кекса.

– Это совсем не то, что ты думаешь.

– Я тебя не осуждаю. Думаешь, я никогда не воровала? Да что угодно! Еду. Одежду. Сигареты. Когда ты беден, как я, чувство вины исчезает на удивление быстро.

Сэм сует руку в ящичек и извлекает из него украденный тюбик губной помады. Снимает колпачок, поворачивает, округляет губы и наносит на них красно-вишневый слой.

– Как думаешь, мне этот цвет подходит?