Присяга простору

как черный месяц, светится глухарь.

Он хрюкает, хвостище распускает,

свистящее шипенье испускает,

поволит шеей, сам себя ласкает

и воспевает существо свое.

А ты стоишь, не зная, что с ним делать...

Само в руках твоих похололелых

дрожаще поднимается ружье.

А он — он замечать ружья не хочет.

Он в судорогах сладостных пророчит.

Он ерзает, бормочет. В нем клокочет

природы захлебнувшийся избыв.

А ты стреляешь. И такое чувство,

когда стреляешь, — словно это чудо

ты можешь сохранить, его убив.

Так нас кидают крови нашей гулы

на зов любви. Кидают в чьи-то губы,

чтоб ими безраздельно обладать.

Но сохранить любовь хотим впустую.

Вторгаясь в сущность таинства святую,

его мы можем только убивать.

Так нас кидает бешеная тяга

и к вам, холсты, и глина, и бумага,

чтоб сохранить природы красоту.

Рисуем, лепим или воспеваем —

мы лишь природу этим убиваем.

И от потуг бессильных мы в поту.

И что же ты, удачливый охотник,

невесел, словно пойманный охальник,

когда, спускаясь по песку к реке,

передвигаешь сапоги в молчанье

с бессмысленным ружьишком за плечами

и с убиенным таинством в руке?!

0963

!вг. Евтушенко

.

П5

ШУТЛИВОЕ

Комаров по лысине р а з м а з а в,

попадая в топи там и сям,

автор нежных дымчатых рассказов

шпарил из двустволки по гусям.

И, грузинским тостам не обучен,

речь свою за водкой и чайком

уснащал великим и могучим

русским нецензурным языком.

В духоте залузганной хибары

он ворчал, мрачнее сатаны,

по ночам — какие суки бабы

по у т р а м — к а к и е суки мы.

А когда храпел, ужасно громок,

думал я тихонько про себя:

за него, наверно, тайный гномик

пишет, нежно перышком скрипя.

Но однажды ночью темной-темной

при собачьем л а е и дожде

(не скажу, что с радостью огромной)

на зады мы вышли по нужде.

Совершая тот обряд законный,

мой товарищ, спрятанный в тени,

вдруг сказал мне с дрожью незнакомой:

«Погляди, как светятся они!»

Били прямо в нос навоз и силос.

Было гнусно, сыро и темно.

Ничего как будто не светилось

и светиться не было должно.

Но внезапно я увидел, словно

на минуту раньше был я слеп,

как свежеотесанные бревна

испускали ровный-ровный свет.

И была в них лунная дремота,

запах далей северных лесных

146

и еще особенное что-то,

выше нас и выше их самих.

А напарник тихо и блаженно

выдохнул из мрака: «Благодать...

Светятся-то, светятся как, Женька!»

и добавил грустно: «Так их мать!..»

1963

ПО ПЕЧОРЕ

За ухой, до слез перченной,

сочиненной в котелке,

спирт, разбавленный Печорой,

пили мы на катерке.

Катерок плясал по волнам

без гармошки трепака

и о льды на самом полном

обдирал себе бока.

И плясали мысли наши,

как стаканы на столе,

то о Д а ш е, то о Маше,

то о каше на земле.

Я был вроде и не пьяный,

ничего не упускал.

Как олень под снегом ягель,

под словами суть искал.

Но в разброде гомонившем

не добрался я до дна,

Ибо

СУТЬ

II

ГОВОРИВШИМ

не совсем была ясна.

Люди все куда-то плыли

по работе, но судьбе.

Люди пили. Люди были

неясны самим себе

117

Оглядел я, вздрогнув, кубрик:

понимает ли рыбак,

тот, что мрачно пьет и курит,

отчего он мрачен так?

Понимает ли завсклалом,

иродовольствеиный колосс,

что он спрашивает взглядом

из-под слипшихся волос?

Понимает ли, сжимая

локоть мои, товаровед,—

что он выяснить желает?

Понимает или нет?

Кулаком старпом грохочет.

Шерсть дымится на груди.

Ну, а что сказать он хочет —

разбери его поди.

Все кричат: иредсельсовета,

из рыбкопа чей-то з а м.

Каждый требует ответа,

а на ч т о — н е знает сам.

Ах ты, матушка-Россия,

что ты делаешь со мной?

То ли все вокруг смурные?.

То ли я один смурной!

Я — из кубрика на волю,

но, суденышко креня,

вопрошающие волны

навалились на меня.

Вопрошали что-то искры

из трубы у катерка,

вопрошали ивы, избы,

птицы, звери, облака.

Я прийти в себя пытался,

и под крики птичьих стай

я по палубе метался,

как по льдине горностай.

148

А потом увидел псица.

Он, как будто на холме,

восседал надменно, немо,

словно вечность, на корме.

Тучи шли над ним, нависнув,

ветер бил в лицо, свистя,

ну, а он молчал недвижно —

тундры мудрое дитя.

Я застыл, в о о б р а ж а я —

вот кто знает все про нас.

Но вгляделся — вопрошали

щелки узенькие глаз.

«Неужели, — как в тумане

крикнул я сквозь рев и г и к, —

все себя не понимают,

и тем более — других?»

Мои щеки повлажнели.

Вихорь брызг меня ш а т а л.

«Неужели? Неужели?