Проверка слуха

ПОСВЯЩЕНИЕ ДРУЗЬЯМ

Вам, всегда заводящим ненужных друзей, Вам, теряющим всё, кроме долготерпенья, не летящим вперёд, пропуская ступени, — по затоптанным ближним и средним, и дальним, Вам, целующим чистую руку идальго, во Христе — без креста, на кресте — без обмана, за осьмушку листа отдающим нирвану, за ничтожное слово готовым к закланью, приспособленным только к бумагомаранью, достигающим в славе посмертной вершины — от ногтей до последней своей требушины предаюсь!

МОЙ КАВКАЗ

В кофейне, что сбегает к морю клином, официант шептал мне возмущённо: — Здесь кофе пьют старейшие мужчины! Не нарушай традиции, девчонка! Завешена тропа молочным паром, ползу наверх, талдыча обречённо: — Здесь тропы для потомственных архаров, не нарушай традиции, девчонка!

* * *

Семь лучиков бежали по стене: один шмелём засел на занавеске, другой — лиловый — размывая резкость, смягчил углы стола. А третий мне сел на висок, пульсирующей веной, чтоб подогнать медлительную нить… А остальные прыгали по стенам, не зная, как себя употребить.

* * *

Младенческая, ясная душа в твоих глазах святым сияет светом… Как, девочка, ты будешь хороша, пока не догадаешься об этом!

* * *

Прифонарная тень удлиняет короткие мысли… Обрывается день чередой надоевших картин… У меня — карантин. Так беспомощно руки повисли, и жирует бумага до будущий щедрых путин…

* * *

Не прощаясь, тихонько уйду, не накликав на дом ваш беду, льдом растаю на краешке дня — белый свет, отдохни от меня! Всё останется: ветер и дождь, рыжих листьев неровная дрожь, только дым отлетит от огня и в дорогу проводит меня… И друзья в неотложности дел не заметят, что дом опустел — просто скажут: «Закат полинял!..» И забудут, забудут меня…

* * *

Всё войдет в берега, как Яик и Ока по весне, напоив заливные луга, входят в русло. Так пейте же, пейте пока пить дают. Пейте впрок, как верблюды, готовясь к пути, чтоб до следующей речки живыми дойти.

* * *

День проступает сквозь шторы, сквозь дымный угар. День проступает — и надо ли праздновать труса? Тонко над ухом зудит тонконогий комар… Этот — укусит. Этот укусит и сытым взлетит за карниз, пятнышком тёмным лепясь к травянистым обоям. Я, расслабляясь, поглажу волдырь, будто приз: нам полегчало — обоим. Нам полегчало — комар отвопил и затих, я же укус раздираю до крови, до сути: если напиться хотят из сосудов моих, значит, и я что-то значу в сегодняшней смуте.

* * *

Курьерский поезд — скорые друзья, плацкартное расхристанное братство. От преферанса можно отказаться, а от расспросов спрятаться нельзя. Здесь, дохлебав дежурный кипяток, домашним зельем полнятся стаканы, и, будто отказали все стоп-краны, стекают судьбы в общий котелок. Не уставая, спорят до утра: клянут, клянутся, каются, пророчат… Как будто завтра — край! И этой ночью им нужно жизнь осмыслить до нутра… И возведя хрустальные леса, к утру расправясь с острыми углами, прощаются, как с близкими друзьями, не оставляя, правда, адреса.

КИШИНЁВ

Центральный проспект — осевая старого города. Сто шагов в сторону, и он превратится в заворот кишок темных одноэтажных уличек… Калека–фонарь качается в жестяной тарелке так, что кажется, будто качается улица и скрипит вместе с ним.

* * *

Как пощечина на остывшем асфальте багровеет кленовая пятерня. Дождь. Сентябрь. И для меня уже окончился год.

* * *

Не по правилам бить лежачего: был рысак — да дорога склячила! В тёмных веках усталость прячется, обгоняют его — стоячего. Не по правилам злой смешок ползёт: «Был силен рысак, да теперь не тот! Глянь, глаза ему заливает пот! Ну, а мы шажком проползём вперёд…» Едкий смех камчой по губам сечёт — он в последний раз в кровь закусит рот, и в последний раз землю вспять рванёт, чтоб упасть, но там, где не всяк найдёт…

* * *

Я умираю. Смерть моя легка, — так замирают бабочки к закату, теряют очертанья облака, становятся гражданскими солдаты… Так неприметно в жарких очагах поленья обретают лёгкость пепла… Я ухожу, когда строка окрепла, и нет нужды мне каяться в стихах…

ПУТЬ ПОЭТА

Муза. Тайное венчанье. Озарения. Находки. Час вечерний — чашка чая, чайник водки. Чушь, чугунное начало. Чирьи. Признаки чахотки. Час вечерний — чашка чая. чайник водки. Безрублёвье. Одичанье. Черти. Чресла. Папильотки. Час вечерний — чашка чая, чайник водки. На челе печать печали. Чистый лист. Чужие шмотки. Час вечерний — чашка чая, чайник водки. Не боец — чудак, молчальник. Не в печать — на нитку, в чётки черепки стихов — и к чаю чайник водки.

* * *

Мне бы жить, но неправильно падает свет, тень ложится на лист из-под правого локтя… Мне бы жить, но за стенкой гуляет сосед — обмывает получку и чашки колотит… Мне бы жить, но мешает битьё–бытиё, женский вой и короткие всхлипы ребячьи… Мне бы жить, но без денег — какое житьё? А с монеты у нас не допросишься сдачи.

* * *

Грустно, брат мой, дичают стрелки тех полков, что «навеки едины»… Будто сдвинулись вечные льдины, и растут на глазах ропаки… А во мне — два десятка кровей и усталость от вечного боя, и желанье одно — стать травою, чтоб уже ни правей, ни левей, чтоб по ветру нести семена — без границ, без делений, без края… Потому, что любая война безымянной травой порастает…

* * *

Не любила — игра игрой! В ясный день прикрывала ставни, веселилась: «Теперь открой Атлантиду — и я останусь!» Отшивала: «Я — не одна!» Заводила друзей в соседстве. Привыкала, как к старым снам. Не жалела, как в глупом детстве. А теперь — когда мой черёд — вдруг молюсь: «Пусть на зимней гжели растворится, растает тот малый грех мой — без зла. Без цели…»