Проверка слуха

* * *

Постыден акт холодного ума с крупинками гашишных возбуждений — три маковых зерна и вырожденье: Верлен — верлибр — верхушки — Хохлома! Макайте хлеб в раствор адреналина, хватайте жизнь за острые рога: была Яга, а стала — Магдалина, лишь шаг шагни от «деге–» до Дега. И минус — корабли в отсчёт обратный кузнечиков крошащийся хитин несут как чек, отбитый для оплаты каких-то непонятных каватин. И меряя извилины линейкой, ты давишь иронический смешок: юродивый несет свою копейку в пустой благотворительный горшок… Над оловянной крашеной эстрадой кружится порошковая зима… О, ради Бога! Кришны! Беса ради! Куда тебя заносит, Хохлома?!

* * *

Мы подковали море и подкову Прибили пирсом к грязи берегов… Последний краб запряг конька морского И был таков.

ЮНЫЙ «НАЦИ» ДОМАШНЕЙ ФОРМАЦИИ

Он жаждет порядка — обмеров и тестов. Он гладит любовно коричневый китель. Простите, Бетховен, и Пушкин — простите, но вам на земле не отводит он места: вы глухи, герр Людвиг, а вы, Сан Сергеич, имели несчастье болеть аневризмой… Он жаждет давать разрешение людям себя продолжать — пережевок фашизма железно уверен, что сам полноценен, не нужен ему ни Ван Гог, ни аптека! Проснитесь! Спектакль на внутренней сцене! В последнюю четверть двадцатого века.

* * *

Не под сенью парнасских олив возлежу — это всё разговоры, я — тот камень, с которым Сизиф обречен подниматься на гору, я сама этот камень творю каждый день из словесного хлама и себе этот камень дарю, как ослица — упрямо, и просеяв слова, как муку, с каждым разом всё круче, я на горку себя волоку — на вершину, где тучи будто тряпки висят на камнях равнодушных и вечных… Что же снова толкает меня в этот путь бесконечный? Может, память натруженных ног, может, нрав круторогий? Может то, что следы от дорог — это тоже — дороги.

* * *

Кто идет за тобой — человек или тень?.. Старый пес на больных подагрических лапах?.. Или это тревожит отравленный запах, ветерок от акаций, досужая лень, породившая страхи на темной аллее — оттого, что одна, оттого, что не смея оглянуться назад, принимаешь за шаг шорох листьев и собственных жилок биенье… Листья шепчут своё… Травы прячут коренья… Псы спешат на помойки… За что тебя так?

* * *

Проще и обнаженней стало на белом свете — сами уходят жены, сами взрослеют дети… Преданность разбазарив, дружбу корыстью метим, и попадаем сами в собственной вязки сети. А нахлебавшись вдосталь ржавой воды из ямин, мямлим: «Не так всё просто! Не разберемся сами!»…

* * *

Через асфальт проклюнулась трава, слепой росток, тонюсенькая жилка на свет и дождь открыто заявила природой закрепленные права. Через асфальт былинками, травой протеплилась упрямая надежда… Смеялись все, а верил лишь невежда, что камни пробивают головой, в основах сопромата ни бум-бум, не знает формул, тёмен в словесах, но лезет, как травинка, наобум, удачу не прикинув на весах. Топчи его каблучным смертным боем, асфальта серость надвое умножь, но даже сквозь бетон над головою он помнит то, что солнце есть и дождь!

* * *

Возвращайся, комета Галлея! Не устань, прилетай, не старея! Пусть не нам, пусть не детям, но внукам предъяви постоянный билет к этой самой живой из планет. Появись через семьдесят лет — долгожданно, стремительно, кратко — и опять загадай нам загадку, звёздной пылью присыпав ответ! И какой-то грядущий поэт, в горсть ловя ускользающий свет, наберет на экране дисплея: — Возвращайся, комета Галлея!

ВОСПОМИНАНИЯ О КУРШСКОЙ КОСЕ

Сосны, как стрелы вонзились в песок, с Балтики ветер несётся к заливу — море на берег готовит бросок, пенные шапки взметнув неигриво. Люди без страха глядят на прибой — много столетий живут они вместе, море давно уже стало судьбой, трудной работой, любовью и песней… Песня струится в рыбачьих сетях, вторят мужчины мотивам знакомым — кто-то и дома живет как в гостях, им же и море становится домом. Крепкие лица, открытые взгляды, руки, пропахшие рыбой и солью — море не терпит фальшивой бравады, море проверит на прочность и волю… Я увезу эти взгляды с собою — с хвоей сосны, с камышом из залива, чтобы когда-нибудь долгой зимою снова проснуться с улыбкой счастливой, вспомню, как соль на рыбачьем виске чертит узор, и вернусь на мгновенье к соснам, стоящим на зыбком песке, к ветру, шумящему в их опереньи…

* * *

Что такое жестокость: когда умирает душа, или просто душа не успела на свет появиться? Что такое жестокость? Когда ещё нет малыша, а бумага с отказом уже облетела больницу… Что такое жестокость? — Когда, будто поезд круша, наступая на сердце, на пальцы, на горло, на лица, на друзей выливая бездумных помоев ушат, пролагается путь — да простят мне — в начальство, в столицы… Что такое жестокость? — не чувствовать боли чужой, свой могильный уют бережа и храня, как зеницу, а столкнувшись бок о бок с измученной чьей-то душой, нос брезгливо зажать и поспешно в себя удалиться… Где родится жестокость? Когда умирает душа? Что случится с Землей — не слетит ли с накатанной трассы, если как-нибудь в среду, нам память и сердце глуша, дефицит милосердья достигнет критической массы?..

* * *

Надрывался экран в сто глоток, извергая бодрящий текст. Парень встал от стола голодным, звук убрал — вот и весь протест. Мы росли — кто в броне, кто в брони (для психушки ну чем не тест?), и ломали не копья — брови, и в иронию, как в подтекст. В подворотнях растили крылья, рвали струны, пытались петь… нам сегодня окно открыли, только мы не смогли взлететь. Тяжелы, пропитались пылью, главный винт заржавел внутри… Столько лет обрезали крылья, чтоб сегодня сказать: «Пари!» — Дайте время, не режьте перья, не кормите из тех же рук! Чтоб взлететь на крыле доверья, дайте время и сбавьте звук.

* * *

Сочится одиночество из пор оконных, сочится одиночество из глаз иконных, сочится одиночество, и нет закона — и Бога нет, кому же бить поклоны? Людей несмежных смежное жилище, разъединенье толчеей и давкой… Безмерность одиночества — удавка, с которой рядом даже волк — не хищник… И радость одинокая — в отраву спекается, и сон подобен бреду… Скажи мне, город, по какому праву ты нас столпил, объединил и предал?

* * *

Я подрезала крылья попугаю, волнистый край стараясь сделать ровным, нахально и наивно полагая, что действую не больно — раз бескровно. К каким полётам комнатная птица готовилась — не знала и не знаю, но так старалась мне не покориться… А я остригла крылья попугаю. Выл телефон, накручивая нервы, гудел маяк, за стенкой плакал кто-то… А попугаю чудилось, наверно, что это слон трубит, и время лёта… …Что толку пересчитывать потери, куда ни глянь — сплошные укороты… Но знать хочу, кто мне подрезал перья, когда слоны трубят, и время лёта?