Птицеферма

— Не надо потому, что в прошлый раз это было ошибкой? Или не надо потому, что за эти два года ты видела слишком много боли и грязи, и теперь тебе страшно? Или не надо потому, что не хочешь?

— Прошлый раз не был ошибкой, — говорю единственное, в чем не сомневаюсь.

— Что не хочешь, ты не сказала, — довольно замечает Ник.

Его пальцы касаются моей щеки, спускаются к шее, на ключицу. Мое тело отзывается на эту вполне невинную ласку, но все равно напряжено и готово сбежать в любой момент.

Напарник снова меня целует. Все ещё мягко, лишь немногим более настойчиво, чем в прошлый раз.

— Ты хочешь меня соблазнить, как тех красоток? — бормочу ему в губы.

— Нет, Янтарная, — оставляет мои губы и на этот раз целует в шею, вынуждая приподнять подбородок и склонить голову набок, — я просто хочу тебя соблазнить.

Возможно, скажи Ник что-то высокопарное, я бы его оттолкнула. Но его честность мне импонирует.

— У тебя получается, — шепчу, поощряя.

* * *

В этот раз все происходит иначе. Я не ведущая — ведомая, но совершенно точно не жертва. Не так быстро и резко, как тем утром, наоборот, неспешно и нежно. Но не менее умопомрачительно.

Когда заканчиваем, уже начинается рассвет. Ломоты и напряжения в теле больше нет — только расслабленность и приятная усталость. Недавние кошмары кажутся давно просмотренным фильмом ужасов, не имеющим ничего общего с реальностью.

Между рассветом и завтраком не меньше часа, и я блаженно засыпаю на груди своего лучшего друга. И в данный момент меня ни капли не волнует, что мой друг, любовник, коллега и напарник — один и тот же человек.

* * *

На этот раз мне снится не кошмар, и это совершенно точно не просто сон.

…Женская раздевалка.

На мне парадная форма. Жутко неудобная и непрактичная — в такой узкой не побегаешь, а в белом не поваляешься по земле, — но на самом деле красивая.

Кручусь перед зеркалом, подкрашивая губы. Волосы я собрала на макушке в высокий «хвост» и уложила волосок к волоску, накрасила глаза и вот теперь добралась до помады. Вид одновременно и сдержанный, и симпатичный — то, что нужно для церемонии награждения. Нам и надо-то недолго постоять в первом ряду под вспышками фотокамер, пока Старику вручают очередную награду за всех нас, выслушать его ответную, полную благодарностей речь; а потом можно отправляться праздновать.

Маккален наверняка забурится в какой-нибудь ретро-бар со своими приятелями-ровесниками и завтра и носа не покажет на работе. Нам же выходной не светит, поэтому нужно скромно отметить очередную официальную благодарность нашему подразделению, и можно расходиться.

Да и не люблю я шумные празднования. Тем более в компании Мейси Плун — додумываю, видя в зеркале, кто еще пожаловал в раздевалку.

Вроде бы нам с ней и делить нечего, но наша «холодная война» продолжается еще со времен Академии. Старик особо скрупулезен в выборе кадров в свое подразделение, и, не могу не признать, в работе Мейси хороша. Однако не думаю, что мы с ней когда-либо найдем общий язык. Впрочем, нужно отдать Маккалену должное — он никогда не ставит нас с Плун на одно задание, и наше общение строго ограничивается раздевалками и вот такими общественными мероприятиями, как сегодня.

— Смотрите-ка, прихорашивается, — презрительно кривит, в отличие от моих, ярко накрашенные губы. На мне, с моей природной бледностью, подобный цвет смотрелся бы вульгарно.

А ещё жгучая брюнетка Мейс распустила волосы, эффектно подкрутив их кончики. Вкупе с белой парадной формой, сидящей точно по фигуре, сегодняшний внешний вид Плун как нельзя лучше подходит для какой-нибудь агитационной листовки, типа: «Приходи служить в полицию! У нас здорово!».

Усмехаюсь при этой мысли. Мне повезло: когда я поступала учиться, подобная реклама не попалась мне на глаза. А то, как знать, может, я бы и изменила свое решение стать копом.

— Чего ржешь? — лицо коллеги изумленно вытягивается. — Опять, что ли, башкой припечаталась?

В этом вся Мейс — иначе мы не общаемся. Правда, при Нике она пытается строить из себя скромняшку, но даже в его присутствии ее истинное лицо порой выходит наружу.

Еще одно наше с ней отличие — я никогда не строю из себя скромницу.

— Рожа твоя рассмешила, — огрызаюсь, не намереваясь ничего объяснять; убираю косметичку в свой ящик и собираюсь уйти.

— Накрасилась, надушилась, — бросает Мейс мне в спину. Что она, интересно, унюхала? Я не пользуюсь духами на службе. — Небось, для Ника старалась?

Останавливаюсь; оборачиваюсь через плечо.

— Когда ты уже уймешься? — спрашиваю на полном серьезе. — Мы с Ником друзья. А если у тебя с ним ничего не вышло, то это точно не мои проблемы, — и снова пытаюсь уйти.

Но Мейс не являлась бы Мейс, если бы ее можно было бы так просто угомонить.

— Я бы на твоем месте не спешила, — бросает вслед; тоже подходит к зеркалу, поправляет локоны.

— А это еще что значит? — напрягаюсь, опять задержавшись.

— А то и значит, — говорит со мной, но при этом неотрывно любуется своим отражением, строит зеркалу глазки. — Я уже была в зале. На церемонию награждения приехала Колетт Валентайн. Знаешь такую? — Мейси довольно щурится, как кошка, только что наделавшая в тапки своему недоброжелателю. — Она спрашивала про тебя, кстати. Хотела поздороваться.

Что ж, в проницательности Мейс не откажешь — я совершенно не горю желанием встречаться с матерью Ника. Было время, когда в доме Валентайнов я чувствовала себя своей. Но это было очень давно.

— Отлично, — отвечаю спокойно и даже улыбаюсь, злорадно любуясь тем, как разочарованно вытягивается лицо Мейс. — С удовольствием с ней повидаюсь.

— Все ещё надеешься стать ее невесткой? — коллега делает последнюю отчаянную попытку меня задеть. Нет, Мейс, не сегодня.

Усмехаюсь.

— Поверь, это последнее, чего я когда-либо хотела.

— Ну, хоть на что-то мозгов хватает, — ворчит Мейси, тем не менее выглядя раздосадованной тем, что не удалось застать меня врасплох. — Валентайны, они же…

— Просто люди? — подсказываю.

И на этот раз покидаю раздевалку.

Под моей ладонью мерно бьется сердце Николаса Валентайна, просто человека. И в этот момент мне необычайно хорошо и спокойно.