Птицеферма

Женщина резко поворачивается ко мне. Редкие брови сходятся на переносице.

— Ты совсем обнаглела? — рявкает, но недостаточно громко, чтобы нас услышали работницы с других грядок.

— Сова, мне нужно, — упорствую.

— Зачем? — а вот теперь и взгляд, и голос собеседницы далеки от дружелюбных. Узнаю старую добрую Сову. Вернее, совсем недобрую. — Опять лечить Пересмешника? Так он живее всех живых. Живее тебя выглядит, во всяком случае.

Качаю головой.

— Это не ему.

Сова вгрызается в меня взглядом.

— Тогда кому? — требует.

Моему бывшему парню, каким-то ветром занесенному на эту богом забытую планету и умирающему от истощения, ломки после наркотической зависимости, а заодно самого страшного кашля, который я когда-либо слышала.

— Мне, — отвечаю.

— И что у тебя воспалилось?

Сейчас — определенно совесть. Мне не по себе лгать человеку, уже не единожды помогавшему мне и ничего не попросившему взамен. Однако как выкрутиться иначе, не знаю. Дэвин нам нужен, а его состояние ухудшается с каждым днем. Если не помочь, то я не уверена, что он продержится необходимые две недели.

Понимаю, что Сова все ещё ждет от меня ответа.

Отвожу глаза, смотрю на свои не прекращающие работу с сорняками руки. Это действие уже настолько привычно и отработано, что могу полоть грядки в прямом смысле не глядя.

— Кашляю. Сильно.

— Что-то не слышала, — возражает собеседница. — Мы все тут вакцинированные. Так что наверняка ничего страшного, максимум — простуда.

— По ночам кашляю! — выпаливаю, видя, что Сова собирается прервать, по ее мнению, бессмысленный разговор и продолжить работу на выделенном ей участке.

Уже начавшая вставать женщина останавливается, поворачивается ко мне; щурится на солнце, вглядываясь в мое лицо.

— Врешь, — заявляет коротко.

— Нет, — упорствую и на этот раз глаз не отвожу. Мне нужны лекарства для Дэвина, и я не отступлю.

Сова возмущенно качает головой.

— Да ты кем себя возомнила? Думаешь, что-то мешает мне прямо сейчас пойти и сдать тебя Филину? Кто ты такая, чтобы я рисковала ради тебя своей шкурой?

— Никто, — признаю справедливость ее слов. — Дашь?

— Подумаю, — огрызается и на этот раз, кряхтя, встает.

Не даст, понимаю. Придется красть. Хочется провалиться сквозь землю.

— Шуруй к Филину, — бросает мне Сова, наконец, поднявшись на ноги. — Он еще утром сказал отправить тебя к нему после обеда.

Черт-черт-черт. Так скоро? Я надеялась, что он забудет о моем существовании хотя бы на неделю.

И тут вспоминаю о десяти годах, о которых говорил Дэвин: времени возобновления деятельности наркодилеров на Пандоре и тогда же — восхождении Филина на «пьедестал».

— Сова, погоди! — вскакиваю вслед за ней.

Начавшая отходить женщина недовольно оборачивается.

— Чего тебе еще, наглая?

— Сколько лет ты здесь?

В ее взгляде что-то меняется: удивление, подозрительность. И еще что-то. Страх?

— Двенадцать, — отвечает осторожно. — Все узнала? Тогда дуй к Филину, пока он не разозлился.

Игнорирую ее напутствие, мотаю головой.

— Значит, ты была здесь, когда появился Филин?

— Ну. Была.

— С тех пор ведь никого не осталось, верно? Только он и ты. И лишь ты знаешь наверняка, как Филин стал Главой — правду, а не слухи.

Губы Совы сжимаются в прямую линию.

— Нос свой любопытный укороти, — рявкает зло. — Живи и радуйся, пока не трогают, да еще и с мужиком повезло. Все беды от таких, как ты. Упертых. Не смирившихся. Нарушительниц спокойствия.

После чего решительно разворачивается и, хромая, бредет по борозде к своей грядке.

Черт. Даю себе мысленный подзатыльник — зря я так резко.

* * *

К Филину откровенно не тороплюсь.

Несмотря на то, что Сова бросает на меня гневные взгляды, сперва заканчиваю начатую грядку. Затем плетусь к лагерю. Не менее неспешно умываюсь и споласкиваю руки.

Подождет. Мне торопиться некуда — у нас еще две недели.

И все же еще не до конца верю. Нет, не Нику — уверена, в этом он не солгал, — катер прибудет в срок. А вот в то, что мы в итоге таки окажемся на его борту, сомневаюсь. И в то же время надеюсь.

Понимая, что сделала все необходимое, направляюсь к бараку.

Стучусь в дверь кабинета Филина, но мне никто не отвечает. Стучу повторно. Решаю, что постучусь трижды, а потом уйду. Выволочки за то, что так долго шла, скорее всего, не избежать, но дежурить под дверью и ждать возвращения Главы все равно не стану.

На третий стук ответа по-прежнему нет. Разворачиваюсь, чтобы уйти, как вдруг дверь кабинета распахивается. На пороге — Рисовка. Бледная, с горящими глазами.

Не сразу понимаю, отчего Она держит руку у горла, и только потом замечаю, что ее пальцы напряжены — сжимают края разорванного выреза платья. Сглатываю.

Молодая женщина испуганно вскидывает на меня глаза.

— Сапсану не говори, — шепчут, как заклинание, ее мертвенно-бледные губы.

А затем Рисовка, не дожидаясь моего ответа, опрометью уносится прочь по коридору.

Выходит, в то самое время, пока я… Сейчас.

— Гагара, чего топчешься у порога! — доносится из кабинета довольный голос Главы. — Заходи! Заждался тебя.

Если бы я пришла раньше, Рисовка избежала бы своей участи? Или это у них не впервые? Именно она чаще других занимается уборкой комнат Филина. Он говорит, что Рисовка — самая трудолюбивая и чистоплотная. Покорная, выходит.

Вхожу. Сердце гулко колотится. Вонзаю ногти в ладони, чтобы успокоиться. Смотрю в пол. Тошно.

— Подними глаза, — велит Глава. — Хочу видеть твое личико.

«Личико»… Из-за этого уменьшительно-ласкательного слова к горлу подкатывает ещё сильнее — от отвращения.

Поднимаю глаза, глубже вонзая ногти в ладони. Боль всегда помогает усмирить эмоции. Нельзя смотреть на Главу с вызовом — будет только хуже.

— Так-то лучше, — комментирует Филин. Рубашка на его груди застегнута не на все пуговицы, волосы на макушке взъерошены. Грудь быстро вздымается — ещё не отдышался. Ухмыляется. — Все было добровольно, если ты пытаешься прожечь во мне дыру из-за Рисовки.