Rain

– Правда у тебя за спиной, - приземлённо тихо сообщает Чимин, неуловимым жестом откидывая чёлку, оглушая пространство в радиусе метра, и только уже после, я понимаю…

Правда. И правда, за спиной.

Не врал.

– Твои геи и так всеми любимы, перестань дуться.. – чужие еле узнаваемые руки опустились на стол по обе стороны меня, и кто-то такой блондинисто-беспардонный, невероятно спонтанный, зашептал в самую шею тёплым дыханием, прильнув своей грудью к ничего неподозревающей девушке, которая не умеет дуться.. просто по натуре своей природной. Только это секрет.

Что там о мурашках, коленках продрогших.. Что там? Я не знаю. Мне просто нечего добавить, и узнавать у Пака о последнем дне тоже потеряло надобность. Ведь если так и выйдет, кажется, сетовать сожаление меня уже не станет. Не станет же? Если я не открою глаза..?

Я поглядываю на Чимина, а тот в свою очередь, улыбаясь, как-то по-отцовски принимает Чонгука (условно), и в целом необоснованно счастливо, по-доброму, как умеет, суживает глаза. Предатели обычно так себя и ведут – попадаются в те же расставленные сети, кучкуясь в рядах пойманных жертв.

А я не жертва. Я выше. Ещё выше. Удостаиваюсь звания – «неуловимой», и пусть гоняются, - браконьерство в наших окрестностях извечное явление.

– Думаешь, я сейчас растаю? – поддерживаю свою злобную настроенность, якобы обижаюсь, и пусть всё бежит по заданному маршруту в тартарары. Там всем нам место, к сожалению. Больше расположиться и поболтать мест не находится, но расстраивается не надо – глупость обыкновенная. Бездна на другой развилке, там свет приглушеннее, не надо морщиться в случае нападок солнечных.

– А может быть иначе? – ещё ближе наклоняется нахал, касаясь губами ушка, и точно усмехаясь.. усмехаясь! Чимин интеллигентно делает вид (не в пример Чонгуку), что вообще нас не замечает и продолжает созерцать на половину опустевшую тарелку.. Или на половину полную? – постигаем дзэн и хренову идеологию. Кто знает.

– Ещё как. – Бью по рукам и спешно выбираюсь из ограждённой обороны в виде чонгуковского тела. Кажется, овладело мной совсем не злость, а кое-что иное, именно поэтому я трусливо сбегаю, как поступала в такого рода столкновениях – изъезженная тактика поджатых лапок и опущенных ушей, и пусть потом не повторяются. Мне и самой под силу признать поражение и слабость выдержки – это не упущенность, а черта характера. Я в этом почти убеждена.

Несусь сломя голову в свою мучительную обитель, нагулявшись под ручку с одиночеством и уже наевшись прогулкой в обрез. Плюю на лифт и впервые по приезду пользуюсь лестницей, вообще удивляясь реактивности столь молниеносного перемещения. Что-то сказанное Чонгуком не даёт мне покоя, или я сама напридумывала себе трагичное волнение, однако хочу прислушиваться к внутреннему датчику предчувствия. Обычно он не ложает.

Путаясь в карманах, путаясь в ключах и скважинах, мне становится страшно по-настоящему, действительно, без придури, как если позади гонится чудище: морское, лесное, воздушное, любой масти.

– Чего-то боишься, принцесса? – размеренное, пустослышное, растворимое. Секунда в секунду. Я его всё-таки ненавижу за эту парадоксальную прямолинейность, и если бы моя воля была такой же сильной как его кулак, выбила бы эту правду к чертям собачьим. Но мне не хватит смелости, он как всегда охватывает правильность.

Правая рука притягивает за талию и плавно, вводя в забвение, расцепляет пальцы, сковывающие заветный ключик, как единственный вход во спасение, выход в сознание. Мне нечего ему заявить в непозволительном поведении, ведь я вроде как до сих пор обижена? До сих пор питаюсь молчанием, и вся такая недоступная.. Недоступная. Недоступная, а ты что творишь? Другая рука надёжно расположено гладит по плечу, но ни разу не внушает надёжности, и первая попытка вырваться венчается провалом. Меня тянут ещё ближе/дальше, заводя в другое пространство, потаённо-сумрачное из-за зашторенных окон, пугающее и привлекающее одновременно. Это и пугает. Дверь захлопывается уже созвучием иным, немного тяжелее и весомее, нежели это сделал бы Тэхён, который вроде как меня всё ещё к себе прижимает, и отпускать пока не собирается. Я слышу невозможное – три дышащих человека в одной комнате, вместо заведомых два, включая меня. И по сравнению со вчерашним вечером, страшилки рассказывать никто не предлагает, как собственно и другие истории, чтобы развеять устаканенную тишину, суммарную с моим сдвоенным, сбивчивым воздухом (моим личным, я с ним ни с кем не делюсь).

Это номер Тэхёна, сомнений быть не может. Это третьим вошёл Чонгук (сомнений быть не может), появившийся из пустоты, словно по сговоренной плановой системе, объединявшей всех кроме меня. Всё становится подозрительным и накалённым до предела, когда Чонгук почему-то столбом встаёт передо мной, и ласково, совсем ему несвойственно улыбается, опять-таки переглядываясь с брюнетом позади. Судорожно хватаю запястья Тэхёна, и пытаюсь расцепить, раздвинуть сильные руки, сбежать как можно дальше от подступающего волнения, от вспотевших ладоней, от подкосившихся коленок – коленки всегда в приоритете. Но кроме холодных наручных часов и крепкой хватки, ничего для себя не решаю.

– Ты чего-то боишься? – еле уловимо повторяет Тэхён, и снова слишком сокровенно приближённо, я так не играю.

«-А может быть иначе?» - звучат слова Чонгука, отчего-то такие верные в данном моменте, и такие неправильные до полоумия.

– Тэхён, пусти. – Свищу как напуганная мышь, и голос хрипит соответствующий, больше не припрятанный за высокомерным акцентом. Взываю острую боль в животе, признаки астмы/кори/ветрянки/авитаминоза, и чтоб в обморок. В обморок и с падением, с театральной прискорбностью, и лучше тогда уж без возврата на новое утро. Но ничего не происходит, и даже это вечно мучающее головокружение отступило, или точнее приобрело другую форму кружения.

– Хуан, даже если ты будешь плакать, мы тебя не отпустим, - с некой горечью и сожалением известил Чонгук.

А я это где-то уже слышала. Точно помню. Точно помню, будто это было вчера..

«-Давным-давно в чёрной-чёрной комнате..» - должен продолжить стоящий блондин, совершая трюк сказочного дежавю, но он нем и прискорбен. Выглядывает ещё с пару секунд, кажущимися мне целыми островами-путниками посреди океана, и словно в чём-то согласившись, спросив, обнаружив, делает шаг навстречу.

Сзади стеной нерушимою Тэхён, впереди – ничего обнадёживающего, куда нерушимее. Справа, слева, сбоку, куда податься?

– Хуан, прости. – Не те извинения.
– Простишь? – Не тот заданный тон.
– Не будешь больше дуться? – Не тот подходящий случай. Чонгук дурак. Я не обидчивая по натуре, я это уже рассказывала. Я просто пугливая. Я просто боюсь. Боюсь всех и саму себя первостепенно. И прямо сейчас готова бежать, и если мне кто-нибудь задаст вопрос: от кого? я вымолвлю, даже не задумавшись.

Я бегу от смерти. И меня не надо останавливать.

И мучить меня тоже, так нельзя. Нельзя, нельзя. Я запрещаю.

– Я умру от разрыва аорты.

Будет вечер особого сорта -

в меру чувственный, теплый и ясный

и, если честно, просто ужасный.- Читаю свои написанные стихи к новой песне, и слышу приглушённые смешки от соседок по общежитию.

– Позитивный настрой, Хуан..
– медленно выдаёт Соню.

– Подожди.. Не перебивай.
– Моя гавайская четырёхструнная укулеле приятно тяжелела в руках, дополняя текст музыкой, как у самых настоящих композиторов.
–