Рекрут

— Если забыть, кем он был, — передразнил он, поднимаясь, — то можно забыть и про честь, и про долг, и про кровь! Он — убийца! И бастард!

Я улыбнулся.

— Что из этого бесит тебя сильнее?

Фиор был на грани истерики.

— Вы все здесь забываете, с кем разговариваете! — взвизгнул он. — Это убийца моего брата! Он подстроил засаду, использовал Ноктиум против Риониса. Я видел всё. Я пытался его остановить, но… — голос Фиора сорвался, — когда понял, что уже не успею, был вынужден отступить. Это было не бегство. Это была попытка спасти хотя бы себя…

— Как удобно, — протянул я. — Ты почти расчистил себе дорогу к власти. Осталось лишь убрать меня.

Я видел, как его губы скривились в ярости, но он не успел ничего сказать.

Потому что Тень — моя Тень — поднялась сама.

Она взметнулась за моей спиной, будто вздох чёрной бури, и направилась к нему, нависая словно лезвие топора. В зале тут же зашептались, кто-то вскрикнул. Один из жрецов машинально начертал руну защиты на внутренней стороне запястья.

— Тихо, — велел я. — Назад.

Тень остановилась. Замерла на миг, потом отступила, растекаясь по полу.

Фиор молчал. Глаза его метались, как у человека, который впервые понял, что теряет контроль над ситуацией. И не потому, что я говорил убедительно. А потому что вся его жизнь — роскошная, нарисованная правильными линиями — дала трещину.

Я взглянул на Доминуса. Он не сказал ни слова. Но я увидел: он понял.

И ему было больно. Это был взгляд человека, увидевшего, как всё, чем он так гордился, обращают в пепел.

Мы встретились глазами. Он не отвернулся. Просто смотрел. А я не отвёл взгляда.

Я хотел, чтобы он видел, кого воспитал.

— Господа, — раздался голос одного из советников. Пожилой, дрожащий. — Простите, но… мы, к сожалению, не располагаем достаточными сведениями, чтобы сделать окончательные выводы. Тело наследника Риониса было возвращено в состоянии, не позволяющем установить точную причину гибели. Других свидетелей тех событий у нас нет. А это означает, что…

Он повернулся к залу, будто бы ища у кого-то поддержки.

— … что слово принца Солнцерождённых идёт против слова… простого рекрута.

И тут заговорил Тарен Сойр.

— Против слова Лунного стража, — сказал он спокойно. — Этот рекрут прошёл наши испытания. Он носит знак Меча и Полумесяца. Он доказал своё право быть частью нашего клана. И никто в этом зале не имеет права ставить под сомнение его статус.

Фиор опустился обратно на место. Он всё ещё сжимал кулаки и прерывисто дышал. Но теперь в его глазах больше не было высокомерия.

Только ярость.

И, кажется, в глубине этой ярости, в самой её сердцевине, рос страх.

Потому что он понял: мне начинают верить.

Варейн, напротив, выглядел почти утомлённым. Как коллекционер, у которого на глазах пытаются отобрать самую редкую вещь в собрании. Он был тем, кто не сдаёт позиции. Он знал: я — оружие, слишком острое, чтобы вот так просто отказаться от него. И уж тем более — отдать в руки тех, кто затеял эту комедию.

Но я тоже знал кое-что.

Если мы продолжим в том же духе, кланы сорвутся с цепей. Пойдут слухи. Потом требования. Потом ультиматумы. И в Альбигоре прольётся слишком много крови.

Мне не нужны были мертвецы. Я и активная война. Я намеревался действовать тоньше.

Я шагнул вперёд и остановился в центре круга. Посмотрел на старейшину, который только что успел сесть обратно. Он вздрогнул, не ожидая, что я нарушу порядок.

— Требую слова, — сказал я.

Все притихли. Советник, которому досталась честь вести заседание, поднял голову.

— Лунный страж Ром… — он сделал паузу. — Говорите.

Я повернулся к Фиору. Улыбнулся. Очень мягко. Почти по-доброму.

— Древний устав Альбигора предусматривает механизм решения конфликтов между великими кланами. Механизм, позволяющий избежать войны, ненужных смертей и нестабильности в городе. Вы все знаете, что это.

— Поединок, — выдохнула Салине. И улыбнулась.

— Именно, магистр, — кивнул я. — Бой один на один. Без магии кланов, без артефактов, древним примитивным оружием. Это единственное разумное решение, которое я вижу и предлагаю Совету. Пусть Небо само явит, кто из нас прав.

Тишина, которая наступила после этих слов, была почти священной.

А потом — как водится — начался гул. Шёпот. Перешёптывание. Кто-то вскочил, кто-то начал спорить, кто-то тряс потрёпанными копиями Устава Альбигора.

У Фиора медленно сползла улыбочка. Он не ожидал. Не был готов к такому повороту событий. Он думал, что пришёл сжигать остатки прошлого — а пришёл на собственную кремацию.

И это было восхитительно.

Я смотрел на него — и видел, как просыпается понимание. Как в его голове начала складываться картина, где я не просто выжил, не просто вернулся. Но и начал мстить.

Советник, в чьей власти было последнее слово, встал.

— Согласно Уставу, древнее право поединка может быть приведено в исполнение, если обе стороны, то есть кланы, дают своё согласие. — Он перевёл взгляд на Варейна. — Герцог?

Я повернулся к Варейну. И едва заметно кивнул.

Он поднялся. Всё так же неторопливо. Всё так же — будто у него вечность впереди.

— Клан Лунорождённых согласен на поединок, — сказал он. — И признаёт право нашего стража отстоять свою честь и истину оружием.

— Спасибо, — ответил я. Без иронии. Без улыбки.

А потом я повернулся к Доминусу.

Он смотрел не на меня. Не на зал. На Фиора. Глаза его были мрачными, но в них не было гнева или осуждения. Только усталость и разочарование.

Как у человека, который понимает: одного сына он уже потерял. А второго — возможно, никогда не знал.

И всё же он поднялся.

— Клан Солнцерождённых… согласен, — тихо сказал он. — Если принц Фиор примет вызов. Я запрещаю принцу пользоваться правом вызвать защитника. Биться будут только сами Ромассил и Фиор.