Роман

Я пытаюсь получить информацию, действуя очень осторожно, так как хорошо зная о непредсказуемости Романа.

— Другие, — сомневаясь произношу я, — то, что с ними случилось, было их виной, что не смогли удержать твое внимание, или же их судьба была определена твоим решением покончить с этим?

Он резко поднимается на ноги, хватает свою тарелку, и швыряет ее прямо мне в голову. Я дергаюсь вправо, и тарелка разбивается о стену позади меня.

— Эти “двенадцать” тебя НЕ касаются, черт возьми! — гремит его голос. Он следует туда, где я по-прежнему дрожу на столе, и возвышаясь надо мной, приближает лицо достаточно близко, чтобы прорычать слова мне в ухо. — Спроси о них еще раз Хизер! Еще один гребаный раз, и этому…этому маленькому эксперименту придет конец. Это то, что ты хочешь? Чтобы твоя жизнь закончилась от моих рук, под моим контролем и по твоей вине?

— Нет, — я категорично качаю головой и всхлипываю.

— Тогда не облажайся.

Спокойствие в его голосе более устрашающе, чем крик.

Не произнося больше ни слова, он поворачивается к двери и с гордым видом шагает из комнаты, все еще обнажённый и испачканный в крови.

***

Роман Пейн изолировал меня, посадил в свою позолоченную клетку, отказывая моим мольбам почувствовать лучи солнца на лице или подышать свежим воздухом в течение нескольких месяцев.

По крайней мере, я в состоянии подсчитать, сколько раз солнце всходит и заходит.

После того, как он оставил меня одну в столовой, я по-прежнему не способна сдвинуться с места. Даже мои глаза остановились на дверном проеме, в который вышел Роман, пока не пришла Долорес, помогла мне слезть со стола и отвела в горячую ванну, которую, полагаю, она сделала еще до прихода за мной. Я не знаю, каким образом все еще остаюсь в живых после стольких раз, когда мой длинный язык и поведение приводили к обещанному наказанию Романа. Я знаю единственную причину, по которой остаюсь здравомыслящей, лишь только одну причину… Еженедельный двадцатиминутный телефонный разговор с моими братьями, который разрешает Роман.

После первого телефонного разговора я получила ответы на вопросы, которые боялась задать Роману. Братья не были в бешенстве от моего исчезновения, Роман это видел, и мое сердце сжимается, когда я слышу голоса троих своих братьев, которые говорят мне наперебой, насколько они счастливы, что я взяла отпуск и, наконец, уехала от всего негатива, который съедал меня после смерти нашего отца. Невозможно сдержать слезы, когда я притворяюсь, что узнаю об исчезновении нашего дяди впервые. Двое старших оставили надежду когда-нибудь найти его спустя две недели, но не Бобби, он остается непреклонным в том, что дядя Джей жив, и его найдут в ближайшее время.

Мой еженедельный телефонный разговор с ними, их голоса — словно пища для голодающего человека. Я жадно слушаю, как они рассказывают мне подробности своей жизни. Несколько недель беседы ощущаются, словно удар по груди, когда я понимаю, сколько событий в жизни братьев я упускаю, когда они рассказывают мне о том, как живут за пределами моей тюрьмы. Двое из них влюбились, а Коди, наконец, сделал предложение Дженнифер, с которой встречается три года. Это одновременно и горько, и сладко, слышать, как мой старший брат заводит собственную семью. Во время каждого разговора я сижу под пристальным взглядом Романа, который сидит молча и неподвижно на своем месте на высоком стуле с крылатой спинкой прямо передо мной.

С каждым очередным звонком, раздражение во мне нарастает, и мое обычное спокойствие и послушание сходит на нет, я становлюсь до абсурда дикой, учитывая обстоятельства, к которым позволила себе привыкнуть, не подумав, что это сможет привести меня к такой сильной агрессии.

Я знаю, что он может закончить мою жизнь в любой момент щелчком пальцев; проблема в том, что я чувствую себя все менее этим озабоченной.

Любой оптимизм, который я чувствовала, пока не попала под господство Романа, ускользнул, словно пески моего времени.

Роман, по своей сущности, проницательный человек, сразу почувствовал некое напряжение, когда я узнала о помолвке Коди, стоило мне повесить трубку. В тот момент я была не в состоянии приглушить ярость, кипящую на поверхности, и когда Роман заговорил, я сорвалась, набросившись на него словесно и физически. Не было никаких мыслей, только действия. Выкрикивая какое-то безумное замечание, я ударила Романа по лицу.

Он шесть футов ростом и весит на сто фунтов больше меня, поэтому ему легко тащить меня за волосы вниз по каменным коридорам и вверх по лестнице в мою комнату. Как только он раздел меня и привязал намертво к кровати с широко расставленными ногами, то нещадно таранил своим огромный членом мое сухое лоно.

Проблема в том, что он чертовски хорошо использует руки, рот и слова для манипулирования моим телом и, даже разозлившись, поскольку я борюсь с кожаными ремнями, он легко заставляет мое тело пойти против моего разума, и я насквозь промокаю в считанные секунды, а затем превращает мои грубые, непокорные слова в стоны и мольбы, когда мои сопротивляющиеся судорожные движения бедер становятся медленными, синхронизируясь с его толчками.

Он прокусывает зубами кожу у меня на шее, прежде чем зловещий смешок срывается у него с губ и касается отметины на моей коже.

— Такая хорошая маленькая шлюшка, посмотри, насколько отзывчиво твое тело к моему. Ты не можешь прогнать меня прочь, так ведь, мышка? Ты не смогла бы остановить реакцию своего тела, даже если бы попыталась, я прав?

— Нахрен. Ты! ПОШЕЛ НАХРЕН! — кричу я сквозь стиснутые зубы.

— Ты, любовь моя, всего лишь хорошая шлюшка, чему я и учил тебя.

Кончиками пальцев он зажимает и выкручивает мои соски так сильно, что я кричу от боли. Когда руками он скользит у меня по груди, чтобы позже добраться до моего горла и сжать его, он входит в меня так сильно, что с каждым новым толчком у меня из груди вырывается очередной вопль. Чем быстрее и сильнее Роман врезается в меня, тем стремительней меня настигает оргазм.

Когда он врывается в меня со скоростью света, я бьюсь в конвульсиях, мои соки обволакивают его член, образуя мокрую лужу подо мной, прежде чем я проваливаюсь в небытие, и мрак окутывает меня под силой очередного оргазма.

Когда я прихожу в себя, то замечаю, что он одет в серые фланелевые пижамные штаны и черную футболку, демонстрируя тем самым свои прекрасные неразрывно связанные между собой татуировки. Он манипулирует моим телом, надевая на меня через голову светло-сиреневую шелковую ночную рубашку, протаскивая руки в проймы, и опуская материал вниз, пока тот не достигает середины бедер. Закончив, Роман достает простынь и одеяло и поправляет их вокруг меня, прежде чем прикоснуться губами к моему лбу. Когда он поворачивается, чтобы уйти, я нахожу в себе мужество прошептать жалкие оправдания:

— Мне жаль, Роман. — Спиной ко мне, он останавливается в дверном проеме. Я принимаю эту паузу за побуждение продолжить и быстро произношу: — Я скучаю по братьям, они были моим миром, всем хорошим, что было в моей жизни, неужели ты не можешь понять, это убивает меня — знать, что их жизни проходят мимо меня. И мой дядя…

Роман наклоняет голову, но не поворачивается, мягко прерывая мои объяснения:

— Они были твоим миром, и они когда-то были всем в твоей жизни. Теперь она начинается и заканчивается со мной, мышка. Я твой новый мир, и тебе пора признать этот факт, я не потерплю еще одной выходки, что ты выкинула сегодня. Подумай об этом в следующий раз, когда у тебя появится желание показать свое неуважение: я могу и удостоверюсь в том, что твоих братьев постигнет та же участь, что и твоего дядю, с теми же зрителями. Твое благополучие и благополучие твоих близких — это твой выбор Хизер. Тебе ясно?