Ржавчина
Шрифт:
XIII.
Николай Сергевичъ пробылъ въ город не три дня, какъ общалъ, а цлую недлю. Анна съ нетерпніемъ ждала его. Дождь лилъ съ утра, читать ей надоло, да она и не любила чтеніе. „Романъ“ ея не двигался. Она или не могла ясно выразить то, что хотла, или слишкомъ разстроивалась, трогая старыя раны: каждый разъ она или вставала изъ-за стола въ слезахъ, или со злостью разрывала то, что написала. Дни тянулись безконечно долго. Анна начинала ходить взадъ и впередъ по комнатамъ, уставала и садилась, сложа руки и смотря вдаль. Заботиться не о чемъ, читать не привыкла, музыки
Она не могла отдать себ отчета, почему она такая; она сознавала, что не живетъ, а прозябаетъ… Скука, одиночество и осадокъ отъ обманувшагося чувства доводили ее до отчаянія.
Мужъ пріхалъ, но и при немъ не стало лучше. Говорили они между собою мало, а если и говорили, то у Анны помимо ея воли прорывался какой-то раздраженный тонъ, мучившій ее не меньше, чмъ Никса. При такихъ отношеніяхъ оставаться вдвоемъ было тяжело.
Слащовъ познакомился съ к-скимъ обществомъ, встртилъ тамъ одного изъ своихъ петербургскихъ знакомыхъ и далъ слово пріхать къ нему на рожденье перваго августа.
Анна передъ его отъздомъ между прочимъ сказала ему:
— Привози съ собой Бжецкаго…
— Да онъ не подетъ къ намъ, — его тамъ дамы рвутъ на части…
— Кого это, Бжецкаго? — какъ бы съ недовріемъ спросила Анна.
— Да, едора Михайловича… Онъ уже и самъ готовъ…
— Какъ готовъ? — не поняла Анна…
— Въ тетушку влюбился… Я думалъ — пожилая женщина, а оказалось лтъ тридцати…
— И красивая? — быстро спросила она.
— Да, да… аппетитная… едоръ Михайловичъ совсмъ растаялъ… Ужь тамъ катанья въ лодк съ музыкой, поздки на охоту устраиваетъ… Нтъ, онъ въ нашу глушь не заглянетъ теперь.
— Ты должно-быть недлю просидишь тамъ вмсто двухъ дней, — раздраженно замтила Анна.
Онъ ничего не отвтилъ.
Когда Никсъ садился въ тарантасъ, Анна закричала ему изъ окна:
— Передай Бжецкому, что я прошу его пріхать… Такъ и передай.
— Скажу, скажу… Прощай, Annette… По вечерамъ не выходи, — сыро…
И онъ покатилъ.
Анна ршила встртить Бжецкаго какъ ни въ чемъ ни бывало, какъ будто она и не получала его письма. Но чмъ больше она думала, какой тонъ ей взять, тмъ трудне ей было.
Бжецкій пріхалъ веселый, спокойный. Анна его встртила смущенная, какъ будто сконфуженная. Бжецкій по-прежнему говорилъ мало, отвчалъ отрывисто, но бойко и иногда рзко. Анна чувствовала, что говорить съ нимъ какъ прежде — подтрунивать надъ нимъ — становится невозможно, а иначе она не умла.
Разъ она поддразнила его, онъ обидлся, ушелъ въ себ въ комнату и не выходилъ весь день. Анну это вывело изъ себя. На слдующее утро она подняла его на смхъ при муж. Бжецкій взялъ шляпу, распростился и ухалъ.
Черезъ дв недли Слащовы перебрались въ Петербургъ.
XIV.
Въ ясный осенній день, по Гагаринской набережной, быстро шла двушка, закутанная въ длинное пальто и платокъ. Она не смотрла на катающихся, не замчала проходящихъ… Впереди ея шла дама маленькаго роста, въ короткой, узкой темносрой юбк, въ такой же кофточк мужскаго покроя и полумужской фетровой шляп. Рядомъ съ ней лниво ступала громадная сенбернардская собака. Дама
шла заложивъ лвую руку за бортъ кофточки, а правую положивъ на ошейникъ собаки.Двушк пришлось обогнать ее.
— Вра! — услышала она сзади себя.
Она быстро обернулась и увидала передъ собой Анну Слащову. Съ тхъ поръ, какъ он разстались, прошло полтора года. Первое время он переписывались; вначал Анна писала искренно и просто про себя и про мужа, потомъ письма длались короткими, отрывочными, наконецъ она совсмъ не отвтила на одно письмо Вры.
Тмъ переписка и кончилась. Теперь, пріхавъ въ Петербургъ, Вра не хотла отыскивать Анну и еслибъ не эта встрча на набережной, она можетъ-быть такъ бы и упустила ее изъ виду.
Въ первыя минуты фразы сыпались съ обихъ сторонъ безсвязно, отрывочно. Анна отъ души обрадовалась этой встрч и упросила Вру зайти въ ней.
Слащовы жили тутъ же на набережной. Они имли квартиру въ бель-этаж съ зеркальными стеклами, со швейцаромъ, квартиру отдланную роскошно и съ большимъ вкусомъ.
Он быстро прошли длинную амфиладу гостиныхъ разныхъ стилей и вошли въ будуаръ Анны.
Это была очень большая комната, обитая вся чернымъ атласомъ, на которомъ рельефно выдавались свтлыя пано съ амурами и севрскія кенкеты. Съ потолка спускалась люстра севръ; каминъ чернаго дерева съ севрскими украшеніями. Мебель обита также чернымъ атласомъ съ легкой вышивкой свтлыми шелками, очень мягкій коверъ и тяжелыя темныя портьеры. Веселый огонекъ камина привтливо смягчалъ мрачную обстановку комнаты.
Вра съ Анной сли у камина. Сбогаръ занялъ мсто въ углу на большой атласной подушк.
— Вотъ мой единственный другъ, — сказала Анна, указывая на него.
И она нервно, несвязно разсказала Вр свою жизнь въ эти полтора года.
— Мы въ половин августа перехали изъ деревни, — продолжала она. — Что длать въ Петербург осенью? Никсъ предложилъ мн хать за границу… Я и хотла бы похать, но меня страшило это неловкое чувство, которое мы испытывали всегда, когда долго остаемся съ нимъ вдвоемъ… Какъ будто между нами лежитъ что-то. Онъ точно стсняется меня, а я никакъ не могу взять настоящаго тона. Какъ бы вамъ это объяснить?…
— Говорите, говорите! Я понимаю…
— Я и не похала. Мужъ отправился… А я опять осталась одна, какъ тогда въ Нагорномъ… Первое время я скучала страшно.
— Отчего же вамъ не выбрать какое-нибудь дло?
Анна засмялась.
— Что я знаю? Что я умю? — заговорила она нервнымъ, взволнованнымъ голосомъ. — Я даже вообразить себ не могу, чмъ бы я могла заняться… Если я читаю больше двухъ часовъ сряду, у меня заболитъ спина, заболятъ глаза и мысли начнутъ путаться…
— А знакомые?
— Дамы нашего круга?… Да разв я подхожу къ нимъ?… Эти постоянные разговоры о нарядахъ, объ успхахъ… Можно съ ума сойти… Я какъ пріхала изъ деревни, нигд и не была… А мужчины… Вы знаете изъ моихъ разсказовъ, кто меня окружаетъ…
Она замолчала, опустила голову и долго смотрла на синенькое пламя, пробгавшее по угольямъ. Потомъ встряхнула головой, точно для того, чтобы поправить спустившуюся ей на глаза прядь, достала изъ праваго кармана своего „пиджака“ нсколько папиросъ, выбрала изъ нихъ мене помятую, расправила ее, достала изъ другаго кармана спичку и, закуривая папиросу, весело проговорила: