Ржавчина
Шрифт:
Ницца, 27 декабря 187… года.
Какъ ты должна удивиться, Вра, получивъ это письмо изъ Ниццы! Какъ я сюда попала, зачмъ, съ кмъ, ты все это сейчасъ узнаешь.
Прежде всего я должна сказать теб, что я счастлива, счастлива такъ, какъ и не воображала никогда; кругомъ тепло, свтло, хорошо, а главное — есть человкъ, который любитъ. Для меня это главное. Какъ давно я добивалась этого! И за то какъ я цню теперь любовь моего еди.
Я ухала изъ Петербурга должно-быть навсегда. Тотъ вечеръ, посл котораго я, глупая, такъ много плакала, устроилъ мое счастье. едя полюбилъ меня сильне и больше сталъ врить въ меня. Но меня убивала эта ложь, которой мы должны были окутывать нашу любовь. Ты вдь знаешь, какъ я не люблю лгать. Для меня была страшнымъ мученіемъ эта постоянная маска холодности, которую я должна была надвать при чужихъ. Но пока Никсъ былъ за границей, — все еще было сносно. Онъ пріхалъ въ начал ноября, веселый, довольный и ласковый, какъ никогда. Привезъ мн множество подарковъ, просилъ прощеніе, что долго заставилъ меня скучать, и сталъ больше прежняго сидть дома. Что съ нимъ сдлалось — я не понимаю. Я видла хорошо, что онъ не полюбилъ меня больше прежняго, но въ немъ говорило что-то въ род раскаянія. Жаль, что немного поздно. И чмъ ласкове онъ былъ со мной, тмъ тяжеле мн становилось. Къ тому же свиданія съ Бжецкимъ стали невозможны. Я запутывалась во лжи все больше и больше, и въ одинъ прекрасный вечеръ ршила все сказать Николаю, хотя едя былъ, почему-то, противъ этого. Теперь онъ и самъ въ восторг, что мы устроились здсь, вдали отъ людей, отъ сплетенъ и грязи… Ему было жаль оставить Петербургъ, — у него тамъ живетъ мать, къ которой онъ очень привязанъ. А мн некого было жалть. Моя милая мамаша не хочетъ и знать меня; она теперь блаженствуетъ гд-то на водахъ съ тмъ баритономъ-французомъ, котораго ты видла у насъ тогда, въ Париж, два года назадъ.
Сколько воды утекло въ эти два года! Какъ я тогда любила Никса! И странно сказать, теперь во мн не осталось ни капли чувства къ нему, я о немъ даже и не вспоминаю никогда. Это потому, что я теперь всю любовь отдала ед. За что, когда, какъ я его полюбила, я ничего этого не знаю. Я чувствую одно, что люблю его, какъ только могу любить, люблю не размышляя, не анализируя. Если одну одну минуту я взгляну на него какъ на monsieur Бжецкаго, — того Бжецкаго, котораго я знала столько лтъ, — мн немыслимо, чтобъ я полюбила его: все, начиная съ наружности, мн было въ немъ антипатично. Теперь же онъ для меня сталъ совсмъ другимъ человкомъ, дороже его для меня не было и не будетъ.
Мы живемъ въ Ницц, не знакомясь ни съ кмъ, въ отдльной маленькой вилл, окруженной садомъ апельсинныхъ деревьевъ. Вдали видно спокойное, синее море. Къ намъ даже почти не доносится шумъ экипажей, мы живемъ какъ въ оазис, за нашими владніями тоже пустыня для меня и еди. Мы нигд
Прости меня, дорогая Вра, что я надодаю теб разсказами о моей любви. Я преисполнена ею, и каждый разъ, когда меня наполняетъ какое-нибудь чувство, я должна длиться съ тобой. Вдь ты мн позволила это.
Пиши мн: Nice, poste restante. Цлую тебя такъ же крпко, какъ люблю, а люблю я тебя очень.
„Твоя Анна“.
P. S. Еслибы ты хоть на минуту перенеслась въ нашъ милый уголокъ: какой контрастъ съ петербургской, модной, мрачной квартирой! Я только устроила кабинетъ еди въ род кабинета Никса, — очень много пріятныхъ воспоминаній связано съ нимъ…
„А. С.“
Парижъ, 15 февраля 187… года.
Какъ видишь, мы перехали уже изъ Ниццы въ Парижъ, моя милая, дорогая Вра! Я никогда не забуду этихъ двухъ мсяцевъ, проведенныхъ на берегу моря, среди удивительной природы, вдвоемъ съ едей. Но теперь туда нахало очень много семействъ изъ Петербурга и почти вс они знаютъ меня и едю. Мы не могли выйдти на шагъ изъ виллы, чтобы не встртить знакомыхъ. Меня это не очень стсняло, но едю злило. Мы ршили перехать въ Парижъ, въ этотъ океанъ страстей всякаго рода. (Я, кажется, становлюсь поэтомъ.) Посл нашего монастырскаго уединенія мы съ удовольствіемъ стали посщать всевозможныя зрлища, постоянно бываемъ въ театрахъ. Для меня они доставляютъ громадное удовольствіе, а едя въ нихъ скучаетъ. Парижъ вообще на него подйствовалъ раздражающе, но я надюсь, что это только на первое время. А то, иногда, я при немъ не могу даже высказывать собственнаго мннія; сегодня утромъ онъ надулся и не говорилъ со мной до тхъ поръ, пока не пришелъ одинъ нашъ пріятель, маркизъ Раффо, мой давнишній знакомый. Мы случайно встртились съ нимъ въ театр, я представила его ед, и онъ теперь бываетъ у насъ каждый день. Это премилый итальянчикъ, съ обыкновенной итальянскою бородкой, съ черными глазами, съ моноклемъ, почти съ его лицо величиною. Онъ бойко разговариваетъ, остритъ, и, надо отдать ему справедливость, на десять остротъ одна попадается удачная. Вообще же онъ славный товарищъ въ обществ. Другой нашъ знакомый поинтересне. Можетъ-быть самая обстановка нашего перваго свиданія сдлала это знакомство такимъ интереснымъ.
Ты вдь знаешь, какъ я мало склонна къ роману, какъ мало врю въ этотъ „coup“, который зажигаетъ сердца… Но тутъ, будь мое сердце свободно, пожалуй, я бы не устояла противъ этого „coup“.
Дло было такъ. Я пріхала изъ театра одна. едя вышелъ на дорог и отправился въ кафе ужинать съ пріятелями. Я входила по ярко освщенной лстниц отеля, опустивъ низко голову. На второй площадк я столкнулась съ какимъ-то бариномъ и хотла пройдти дальше. Но меня удивило, какъ онъ заглянулъ мн въ лицо. Я думала, что это кто-нибудь изъ знакомыхъ, и обернулась. Онъ стоялъ на площадк и точно собирался сказать мн что-то. Понятно, вышла совершенно невольная остановка и съ моей стороны. Но черезъ нсколько секундъ я уже подымалась дальше; я не обертывалась больше, хотя слышала, что онъ все стоялъ на томъ же мст.
Такъ эта встрча и прошла бы незамченною. Первые полчаса я подумала о немъ; мн особенно понравились его черные глаза, съ висковъ опущенные внизъ. Я тогда же подумала, что это не можетъ быть французъ: по цвту лица, по чернымъ какъ смоль волосамъ, по общему типу, я ршила, что онъ испанецъ. Онъ и въ самомъ дл оказался испанцемъ. ед я не сказала ни слова о немъ. Съ чему заставлять его ревновать безъ всякой причины? Хоть онъ уже здсь, въ Париж, довольно мучаетъ меня, — я ревнива ужасно и знаю, какой онъ увлекающійся, — но его спокойствія я все-таки не хотла нарушать, а потомъ и забыла объ этой встрч. Какъ-то на дняхъ едя приходитъ ко мн и говоритъ, что онъ пригласилъ къ намъ обдать своего давнишняго знакомаго по Парижу, нкоего графа Альзаро. едя постоянно приводилъ съ собою кого-нибудь обдать изъ прежнихъ друзей, а онъ „доканчивалъ свое воспитаніе въ Париж“ и прожилъ здсь два года, — можно себ вообразить, сколько у него друзей… А потому я и не обратила вниманія на то, что онъ сказалъ мн. И вдругъ, въ половин седьмаго, входитъ въ залу тотъ испанецъ, котораго я видла на лстниц. Онъ не подалъ вида, что когда-нибудь встрчалъ меня, я же переконфузилась страшно и тоже не сказала ни слова. Итакъ, совершенно нечаянно мы придали нашему знакомству какой-то романтическій характеръ.
— Я радъ, что вы еще живы, — сказалъ онъ мн, какъ только мы сли за обдъ. Онъ сказалъ это громко, но такъ, что никто не слышалъ кром меня.
— Разв у меня такой болзненный видъ? — удивилась я.
— Нтъ, но у васъ въ тотъ вечеръ было такое лицо, что я былъ увренъ, что вы ршились на самоубійство… Меня поразила ваша складка между бровей. Она и сегодня есть у васъ… О, вы въ состояніи ршиться на важный шагъ!
Я разсмялась. Разговоръ продолжался весело, но со страннымъ оттнкомъ мистицизма. Теперь, когда, я больше узнала Альзаро, я могу точне опредлить его. Онъ, въ сущности, добрый малый, очень красивый, избалованный женщинами, поэтому самоувренный, съ апломбомъ и при всемъ этомъ суеврный, какъ старуха. Мн въ первый же разъ бросился въ глаза громадный коралловый рогъ, который онъ носитъ на цпочк. Потомъ я стала замчать, что при нкоторыхъ именахъ онъ сейчасъ же длаетъ на правой рук рога. Такъ Оффенбахъ, композиторъ Оффенбахъ, прослылъ почему-то за „джетаторе“. Альзаро не можетъ слышать даже про „Belle Hell`ene“, чтобы не показать подъ столомъ рога. Согласись, что это смшно. Я постоянно поддразниваю его; онъ мн пророчитъ ужасное будущее… Но мы съ нимъ большіе пріятели. Мое общество здсь состоитъ исключительно изъ мужчинъ и я съ ними со всми обращаюсь по-пріятельски. Это не нравится ед, - онъ ужасно цнитъ женственность, — и повторяетъ мн постоянно, что я съ моими мальчишескими ухватками не буду имть никакого успха. А мн его и не надо. Я хочу быть любимой только едей, отъ остальныхъ же я ничего не желаю кром дружбы. У насъ здсь знакомые все иностранцы, есть впрочемъ одинъ русскій, но настолько офранцузившійся, что почти не говоритъ по-русски. Мои сорокъ папиросъ въ день ихъ всхъ изумляютъ. Но я пріучила ихъ къ этому.
На дняхъ, вообрази, что я сдлала. Я съ дтства еще чувствовала страсть наряжаться мальчикомъ. Здсь я заказала себ мужской костюмъ и одлась мальчикомъ. едя самъ хохоталъ страшно. Вчера утромъ я знала, что едя похалъ кататься въ Bois. Я послала за Альзаро и Раффо и похала съ ними въ мужскомъ костюм на встрчу ед. Меня очень занимала эта прогулка; одно стсняло: это ноги, — я не знала, куда дть ихъ, какъ положить. Вчера было воскресенье; въ Булонскомъ лсу народу множество и все это такъ оживлено, нарядно… Мн захотлось выйти изъ экипажа и пройтись пшкомъ. Но Альзаро не пустилъ меня. едю мы не встртили, а когда онъ пріхалъ домой, я не могла уврить его, что я здила въ этомъ костюм въ Bois. Я себя гораздо лучше чувствую, когда я одта мужчиной, а моихъ иностранцевъ это ужасно занимаетъ. Я даже уврила маркиза съ громаднымъ моноклемъ, что у насъ въ Россіи принято одваться такъ. И вообрази, онъ поврилъ. Вдь не глупый человкъ, образованный, много читалъ, много путешествовалъ (конечно, только не по Россіи), а скажи ему про русскихъ что хочешь, онъ повритъ. Что это такое — наивность? Я дурачу его постоянно. Его поражаетъ, что я такъ много курю, такъ громко смюсь, сижу нога на ногу, цлую мужчинъ въ лобъ, когда мн цлуютъ руку. Ему это все кажется ужаснымъ, но занимательнымъ…
Я же, какъ могу, выгораживаю моихъ соотечественницъ, — всмъ имъ заявляю, что я — исключеніе, что я уродъ. Прежде едя злился, когда я говорила это, теперь ему какъ будто все равно. Вообще я замчаю, что онъ точно охладлъ ко мн. Одна эта мысль приводитъ меня въ отчаяніе. Да этого ни можетъ быть. Мы съ нимъ счастливы по-прежнему, хотя парижская жизнь не даетъ намъ такъ предаваться этому счастію, какъ въ Ницц. Постоянные обды въ компаніи, ужины по ресторанамъ, вчный шумъ и суета развлекаютъ и утомляютъ. Случается, что мн не удается сказать двухъ словъ съ едей въ цлый день. А онъ все чаще и чаще приходитъ домой усталый и недовольный. Разъ мн удалось выпытать отъ него, что его заботятъ наши денежныя дла… Переписка попечителя оказывается не такъ пустяшна, какъ я думала. Нужно кому-нибудь изъ насъ хать въ Россію. Я ни за что не поду. Мать мн написала предерзкое и прегадкое письмо: громитъ меня за мой поступокъ, угрожаетъ лишить наслдства… И не надо. Я имю свои средства отъ отца, только я не знаю точно, сколько я имю и какъ бы мн получить это въ свои руки… Ты наврное засмешься: въ наше время смшно слышать, чтобы въ восьмнадцать лтъ женщина была такъ наивна, что не знала бы счета своимъ собственнымъ деньгамъ. Это нелпо, — я сознаюсь сама. Но я прямо изъ монастыря вышла замужъ за такого обязательнаго человка, который ни разу не заводилъ со мной и рчи о деньгахъ, — вс его счеты были съ maman. Я написала ей недавно дловое, оффиціальное письмо; ея отвтъ долженъ намъ разъяснить наше матеріальное положеніе… Какъ это все скучно, какъ всякіе счеты отравляютъ отношенія!… Потому я и заминаю всегда разговоръ объ этихъ противныхъ деньгахъ…
Помнишь ли ты графа Виллье? Ты видала его у насъ здсь, въ Париж. На дняхъ я встртила его, прозжая изъ Bois de Boulong`e. Онъ бжалъ черезъ Place de la Concorde, съёжившись въ своемъ холодномъ пальто. Я никогда не симпатизировала ему, мн была противна его льстивая, заискивающая манера съ maman, но тутъ мн стало жаль его, я остановилась, поговорила съ нимъ и позвала его къ себ обдать; онъ не заставилъ себя просить и слъ сейчасъ же съ нами въ ландо, хоть и сказалъ на первой фраз свиданія, что торопится на званый обдъ съ какой-то княгин Сенъ-Жерменскаго предмстья. Онъ все такой же, точно заморозился: т же тщательно приглаженные волосы, т же усы въ струнку, только позеленлъ какъ-то… Говорятъ, онъ серьезно боленъ. А все-таки всюду хочетъ попасть, везд бываетъ, суетится съ утра до вечера. Вчера онъ пришелъ къ намъ обдать усталый, озябшій, блдне обыкновеннаго… Оказалось, что онъ наканун пробылъ въ маскарад Большой Оперы, сопровождая какую-то важную барыню. Я это узнала не отъ него, Виллье на этотъ счетъ — могила, а этимъ свойствомъ и пользуются здшнія аристократки. Говорятъ, не проходитъ маскарада, чтобы Виллье не являлся съ какимъ-нибудь таинственнымъ домино, тщательно хранящимъ свое инкогнито, — нсколько обдовъ для графа и обезпечены. Бдный, мн и жаль его, и противно подчасъ… Я не могу слышать, какъ едя трунитъ надъ нимъ, а онъ молчитъ… Я изъ себя выхожу тогда… И вс-то — и Альзаро, и Раффо, и князь Данильскій (офранцузившійся москвичъ) — вс считаютъ долгомъ подтрунить надъ нимъ… Я невольно встала въ положеніе его адвоката. Онъ оцнилъ это и сталъ посщать насъ очень часто.
Какъ видишь, я не скучаю; я желала бы только, чтобы жизнь не проходила бы такъ въ чаду, изо дня въ день, какъ идетъ у насъ здсь… Некогда собраться съ мыслями. Голова всегда какъ въ туман; я думаю, это отчасти отъ нашихъ постоянныхъ обдовъ съ тостами. Мы даже, шутя, образовали „маленькое общество тостовъ“. Чмъ нелпе и несообразне тостъ, тмъ больше смху вызываетъ онъ, тмъ веселе обдъ, — а это все, что надо нашему „обществу тостовъ“. Не правда ли, полезное учрежденіе?!… И я теб покаюсь: я положила основаніе ему; въ первые дни прізда въ Парижъ на меня напало какое-то сумашедшее веселье, — я мертваго расшевелила бы, кажется. Теперь ужь я устала немного, мн хочется пожить потише, — мы ищемъ квартиру гд-нибудь близъ Avenue de l'Imp'eratrice и поселимся тамъ съ едей. Еслибы ты могла пріхать ко мн… Это немыслимо, но какъ бы я была рада!… Пиши мн все про себя такъ же, какъ я теб. Я думаю и продолжать такъ: не щадя себя и говоря только правду, одну только правду. Прощай. Цлую тебя.
„Твоя Анна“.
Парижъ, 27 марта 187… года.
Вотъ ужь три дня, какъ я получила одно письмо, а я только и думаю о немъ и мучаюсь страшно. Я уже давно не писала теб, мой дорогой другъ.
Отвтъ maman, который долженъ былъ дать намъ опредленныя свднія насчетъ нашихъ средствъ, былъ коротокъ; она требовала, чтобъ я вернулась къ ней въ Петербургъ, иначе она ни на что не. согласна. Ты вдь знаешь ее. Разв я могла бы когда-нибудь ужиться съ ней? У ней всегда и во всемъ ложь на первомъ план. Она лжетъ безъ всякой надобности, по привычк, на каждомъ шагу, лжетъ въ пустякахъ и крупномъ, не красня. Меня еще маленькую возмущало это. Разъ мн и захотлось обличить ее, что коса, которою она хвастается, не ея, а фальшивая, и досталось же мн!… Я никогда не забуду, какъ мать разозлилась на меня… И все-таки не утерплю и буду уличать ее. Затмъ, что еще для меня невыносимо въ ней, это — жажда лести и низкопоклонства. Наберетъ себ въ домъ приживалокъ, которыя изъ-за ея милліоновъ готовы уврить ее, что она первая красавица въ мір. И maman довольна. Она мняетъ три туалета въ день, приживалки надъ каждымъ изъ нихъ axaютъ, дивятся вкусу maman, ея фигур, ея тонкой таліи. Возмутительно слушать! И вдругъ она требуетъ, чтобъ я жила съ ней! Мыслимо ли это? Разв я, съ моимъ рзкимъ и прямымъ характеромъ, могла бы хладнокровно видть все это? Одна мадамъ Скрипицына сколько крови испортитъ, когда начинаетъ нахально уврять, что maman одного съ нею роста, а эта Скрипицына чуть не сажень вышиною. А потомъ вс эти фокусы: надо знать, когда сдлать видъ, что занимаешься чмъ-нибудь и не слышишь перешептыванья мамаши съ какимъ-нибудь Ферри, не видишь ихъ перемигиваній… Приживалки все это изучили, — он бываютъ и глухи, и слпы, когда надо, за это ходятъ въ старыхъ платьяхъ maman вортовской работы и носятъ шляпы отъ Мантель и Терезъ. Нтъ, чмъ старше я становлюсь, тмъ ясне опредляю себ мою мать и прямо скажу, какъ написала и ей, что жить съ ней не могу. едя похалъ въ Петербургъ; онъ все устроитъ, а я пока отдлала наше маленькое гнздышко. Отельная жизнь намъ надола страшно, мы наняли квартиру, и, какъ только перехали и начали устраиваться, ед понадобилось хать въ Россію. Онъ собрался въ два дня. Въ хлопотахъ, въ сборахъ, я не подумала, какъ мн будетъ тяжело остаться одной. Когда онъ ухалъ, я поняла это и первое время съ утра до вечера хлопотала, отдлывая квартиру. Теперь, когда все готово, я скучаю ужасно. Но, вставая и засыпая, я постоянно думала: вотъ получу письмо отъ еди и успокоюсь. Три недли ждала я и на дняхъ получила. Еслибы ты прочитала это письмо!… Я не знаю, какъ теб опредлить его… Точно племянникъ пишетъ по обязанности письмо богатой тетушк… Посл увдомленія, что maman его не приняла три раза, а поэтому онъ еще не начиналъ „длать дло“, идутъ фразы ненужныя, скучныя, плохо связанныя между собою. Ни одного искренняго слова, ни одной ласковой нотки. Отъ всего письма ветъ холодомъ, фальшью и натянутостью. Я придти въ себя не могла, прочитавъ его. Вечеромъ, когда пришелъ Альзаро, я не могла, чтобы не подлиться съ нимъ; онъ обязательно и любезно объяснилъ мн, что это всегдашняя манера отдлаться отъ женщины, когда она ему надола… Какъ это просто!!… Я хотла выгнать этого противнаго итальянца, — разв это можетъ быть, разв такъ длаютъ? Альзаро цинично улыбнулся мн на это. И я разомъ почувствовала свою полную безпомощность… Мн разомъ вспомнились сотни читанныхъ мною романовъ съ подобными развязками. Вдь они берутся изъ жизни. Я одна изъ тысячъ… И вотъ сегодня третій день, какъ я перехожу каждую минуту отъ надежды къ отчаянію. Я брожу одна по нашимъ параднымъ, праздничнымъ, комнатамъ, весеннее солнышко такъ весело смотритъ въ окна, а на душ темно… Я не знаю, гд себ мсто найти… Я перехожу изъ комнаты въ комнаты, безцльно переставляя съ одного мста на другое вещи, или простаиваю цлыми часами у окна, дожидаясь посыльнаго съ телеграммой. Я телеграфировала ед третьяго дня, а отвта все нтъ… Вдь не могъ же онъ увлечься кмъ-нибудь въ Петербург; онъ не имлъ и времени еще… Дла задержали… Альзаро судитъ по себ… Да и вс они не лучше его. Раффо точно обрадовался, узнавъ про письмо. Хоть бы кто пожаллъ, успокоилъ! Сейчасъ были оба, звали меня куда-то въ театрь. Я не согласилась. Они посидли съ полчаса, разговоръ не клеился (съ ними надо или дурачиться, или кокетничать), они и ушли. И я весь вечеръ одна, совсмъ одна. Въ дом мертвая, тяжелая тишина. Наша квартира во двор и въ безлюдномъ квартал, такъ что даже не врится, что живешь въ Париж. Впрочемъ, я стараюсь и не думать объ этомъ. Я хоть и хорошо знаю Парижъ, но мн онъ представляется какимъ-то лабиринтомъ, — я бы ни за что не согласилась жить здсь одной. Эта вчная суматоха, суета, погоня за наслажденіями, блескъ и роскошь наводятъ на меня страхъ. Я себя чувствую такою маленькою, такою ничтожною въ этомъ громадномъ город. Я хочу уговорить едю провести лто въ его деревн, гд-то въ Т — ской губерніи, — мн уже надолъ Парижъ, хоть и тянутъ вс его удовольствія. Какъ объяснить это противорчіе? Мн уже страшно, — примирюсь ли я теперь съ жизнью въ деревн? Мн всегда кажется, что мн нужна тихая, уединенная жизнь, а между тмъ я никогда не бываю такъ довольна, какъ когда я вижу около себя оживленіе, когда я сама участвую въ этомъ оживленіи и чувствую, что живу. Иначе жизнь — не жизнь, а прозябаніе; а я — человкъ и не хочу прозябать…
Но что же едя? Вра, милая, неужели мы съ нимъ разстались навсегда? — Нтъ, это невозможно, немыслимо.
Я не могу ни о чемъ другомъ думать и писать, какъ объ этомъ… Голубушка, пожалй меня!
„Твоя Анна“.
Парижъ, 25 апрля.
Пишу теб прямо отвтъ на твой вопросъ. Нтъ, едя не вернулся. Еще одинъ урокъ въ жизни. За что мн, именно мн суждено выносить все это? Вдь это ужасно. Знаешь, бывали минуты, что я думала, что съ ума сойду. Потомъ напало ужасное чувство равнодушія ко всмъ и вся, а это равнодушіе губительне всякаго отчаянія. Оно и довело меня до очень хорошаго, наврное поведетъ еще дальше… Прощай, дорогая моя!
„Анна“.
Парижъ, 5 сентября.
Ты пишешь, что ничего не поняла изъ моего письма. Врю. Но разв легко рвать себя на клочки, разв возможно написать про себя то, что покраснешь сказать про чужаго? Вра, милая, я ужасно несчастлива! И это чувство въ такой острой форм охватываетъ меня, что я пользуюсь всякимъ маленькимъ случаемъ, чтобы заглушить его. Какъ пьяницу тянетъ къ бутылк, такъ и меня затягиваетъ та жизнь, которую я веду здсь: боязнь остаться одной, оглянуться назадъ, задуматься побольше надъ своею судьбою — заставила меня искать постоянно новыхъ и новыхъ развлеченій. Обды, ужины, шатанье по ресторанамъ отуманили меня, но спокойствія не дали.
Я ршила не писать теб ничего, чтобы не вдумываться, — все равно, возвращаться некуда. Въ Россію хать я не могу, — мужъ проситъ меня не прізжать, мать чуть ли не прокляла… едя не хочетъ и знать… Неужели онъ никогда не любилъ меня? А какъ я врила!… Теперь ужь любить я больше не могу, а главное — не могу врить. И это ужасно, ужасно потому, что даетъ къ самой себ какое-то противное, унизительное чувство. Бываютъ минуты, что я ненавижу весь міръ, ненавижу всхъ и все, а больше всхъ ненавижу себя… Тогда веселый, праздничный Парижъ для меня невыносимъ. А между тмъ я не могу выхать отсюда. Ко всмъ прелестямъ жизни примшивается матеріальная невзгода, я задолжала всюду, а писемъ и денегъ изъ Россіи нтъ, какъ нтъ. Я начала уже закладывать вещи. А каждый вечеръ продаются и пропиваются сотни франковъ!… И сказать правду, только и живешь что въ эти вечера и для этихъ вечеровъ, когда самолюбіе заснетъ, а прошлое подернется какимъ-то туманомъ, или совсмъ исчезнетъ…
Какъ это все должно теб казаться чудовищнымъ въ твоей благочестивой глуши!…Хуже всего то, что видишь, какъ идешь съ крутой горы, а остановиться или вернуться не мыслимо.
Это должно быть мое послднее письмо къ теб. Быть съ тобой неискренной — я не могу. Писать же все, какъ есть, бичевать себя — нтъ силъ. Одинъ Богъ знаетъ, чего мн стоило написать это письмо. А я и безъ этого слишкомъ много страдаю. Прощай. Я должна умереть для тебя. Ты, чистая и добрая Вра, можетъ бросишь въ меня грязью, можетъ-быть съ негодованіемъ отвернешься отъ меня, — я привыкла даже и къ этому, или должна бы привыкнуть. Прощай.
Любящая тебя все такъ же искренно
„Анна“.
Парижъ, 2 октября 187… года.
Зачмъ ты не отвернулась отъ меня? Мн въ тысячу разъ легче было бы прочитать твои негодующія фразы, чмъ видть, сколько жалости и горя дала я теб! Не жалй меня, родная, а презирай. Я не достойна твоего сожалнія. Пощади меня и не пиши мн больше ничего подобнаго. Вдь возврата мн больше нтъ. Зачмъ же мн сулить его? Какими безпомощными, каюши горькими слезами я плакала, читая твое письмо! Что же мн длать, куда идти? Я голову теряю.
„Анна“.
Парижъ, 3 ноября 187… года.
Мой единственный другъ! Совершенно случайное обстоятельство точно пересоздало меня. Я продрогла на одномъ катаньи, простудилась и заболла. Болзнь продержала меня недлю въ постел. Это прервало тотъ запой наслажденій, который не переставая длится уже боле полгода. Я за все это время въ первый разъ имла возможность одуматься, взглянуть на себя со стороны. И къ какимъ ужаснымъ выводамъ пришла я! Я вижу, что дошла до каменной стны. Сзади — глубокій ровъ: идти впередъ — разобьешь голову; вернуться назадъ — свалишься въ пропасть. Что длать?… Какъ зачеркнуть все прошлое и начать снов жить? А жить такъ хочется!… Я съ изумительной ясностью могу нарисовать всю свою жизнь. Лежа одна въ скучномъ номер, я перебираю малйшія подробности моего существованія. А какъ только стану отыскивать причины того, что я теперь изъ себя представляю, мысли начнутъ путаться. Я лежу здсь истерзанная физически и нравственно, одна, никому во всемъ мір ненужная, и голову ломаю себ, кто виноватъ въ этомъ… Неужели сама я?
Я даю себ сотни отвтовъ на этотъ вопросъ.
Иногда мн кажется, что моя гадкая натура довела меня до этого. Такъ я разв виновата въ ней? Кто не зналъ въ Т — ской губерніи моего отца? При крпостномъ прав на него смотрли какъ на чудака, а потомъ онъ сталъ притчей всей губерніи. А мать? Ей ужь за сорокъ, а она и до сихъ поръ разъзжаетъ по водамъ съ разными баритонами.
Можетъ-быть я виновна въ томъ, что всю жизнь провожу въ бездльи? Такъ что же мн длать? Слышала ли я съ дтства хоть одинъ разъ, что нужно заниматься чмъ-нибудь? — Никогда. Да я и не умю ничего длать. Насъ ни въ институт, ни въ парижскомъ монастыр этому не учили. Вс мысли, вс разговоры, вс желанія сводились къ любви, мы создавали себ вымышленныхъ objets, ходили къ нимъ въ темный корридоръ на свиданіе и потомъ разсказывали другъ другу въ возможно яркихъ и даже дальныхъ выраженіяхъ подробности этихъ небывалыхъ свиданій. А потому и вся моя жизнь — одно стремленіе любить. Въ этомъ-то и мое горе. А виновата ли я въ немъ?
Первый мущина, котораго я встртила по выход изъ монастыря, былъ Никсъ. Его я и полюбила. И съ тхъ поръ только любовь и занимала меня всю: вс мои мысли, все счастье, все горе, вс надежды не шли дальше любви. Не правда ли, достойно и похвально? И теперь, когда я никого не люблю и никмъ не любима, я сознаю, что мн не хочется жить.
На дняхъ мысль о смерти такъ ясно предстала передо мной, что мн невольно захотлось молиться. Но меня и этому даке не научили. Я не знаю Бога. Изъ всего слышаннаго о немъ мн больше всего запомнилось, какъ нянька настаивала, чтобъ я выучила наизусть „Врую“, когда я не могла даже выговорить слово „Вседержителя“… Потомъ въ институт я должна была учить какіе-то Начатки, не думая о томъ, что въ нихъ говорится. А въ монастыр я, на правахъ православной, могла не посщать уроковъ закона Божія, читающихся для католичекъ. Тутъ ужь я совсмъ отвыкла отъ Бога. Когда вышла замужъ, мн некогда было и думать о немъ.
Если не дали религіи, должны бы дать твердые нравственные принципы. Мн о нихъ и говорить смшно.
Какой же итогъ? — Сотворили на свтъ Божій съ чувственною натурой, поддерживали и развивали эту чувственность воспитаніемъ и, не давъ никакой опоры, никакого оружія, пустили въ жизнь. Я ли виновата въ этомъ?
Не думай, дорогая моя Вра, что я хочу выгораживать себя, или защищаться. Мн легче сознавать себя виновной и принимать вс невзгоды, какъ заслуженную вару. Но мн хочется истины — и не для себя, а истины для истины. Когда я лежу такъ одна, въ своей полутемной комнат, и начну вдумываться во все это, мои личныя страданія уйдутъ далеко, Анны Слащовой для меня не существуетъ, а существуютъ сотни и тысячи людей, страдающихъ не по своей вин. Сколько я знала и знаю женщинъ, на которыхъ воспитаніе и среда точно наложили ржавчину… Какъ смыть ее, даже когда и сознаешь ея разъдающее дйствіе? Вдь она копилась годами, а можетъ получена ужь при рожденіи…
И какъ очнусь, да оглянусь на себя — мн до злобы сдлается досадно, что я живу до сихъ поръ. Зачмъ, кону нужна я?…Всмъ чужая, и не только никому не принесшая пользы, но даже не съумвшая создать личнаго счастія. А между тмъ этимъ было занято все существованіе. И такой маленькой, маленькой, такой жалкой, такой ничтожной покажусь я себ, что моя смерть представляется мн пустякомъ, о которомъ и задумываться не стоитъ. Ты, пожалуй, не повришь этому. Какъ хочешь, хоть я бы желала только одного, чтобы ты врила каждому слову, сказанному тутъ мной. Вдь я не длаю выводовъ, а только привожу факты. Суди меня ты сама.
Прощай, Вра! Прими отъ меня совтъ: не полагай всей жизни въ чемъ-нибудь одномъ. Если нитка оборвется, ты неминуемо слетишь въ проласть. А какъ въ ней темно…
„Анна“.
Черезъ дв недли ея уже не было въ живыхъ.
Боловцевъ сдержалъ общаніе и на слдующій же день доставилъ Вр письмо Анны.
— Нтъ, вы вотъ этимъ полюбуйтесь, — указалъ онъ на конецъ письма. — Это мило!
И онъ засмялся тихимъ смхомъ.
Письмо было короткое. Анна просила отдать Шатову какую-то коробочку. О себ она почти ничего не говорила, только въ конц прибавила:- „Я довольно страдала. Вс вы внесли свою долю въ эти страданія, но я всхъ простила“.
Послднія слова и вызвали смхъ Боловцева.
Чрезъ годъ Вра снова была въ Петербург и сейчасъ же похала на кладбище на могилу Анны. Несмотря на декабрь, была оттепель. Шелъ мокрый снгъ и сани каждую минуту задвали за камень. На кладбищ не было ни души. Вр стоило многихъ стараній найти кого-нибудь, чтобъ ее проводили на могилу Анны.
— Не можете ли вы указать мн могилу Слащовой? — обратилась она къ расчищавшему снгъ сторожу изъ отставныхъ солдатъ.
— Слащовой, Анны Николаевны?… Это генеральши Боловцевой дочка, что ли?
— Да, да…
— Какъ не знать! — торопливо заговорилъ онъ. — Въ первомъ разряд… Отъ церкви налво. Я провожу… Пойдемте!
Онъ бросилъ лопату и торопливо зашагалъ передъ Врой.
Дорожка съ могил была тщательно расчищена и усыпана пескомъ. Теперь отъ оттепели изъ него сдлалась жидкая грязь.
Вра издали увидла блый мраморный памятникъ, съ плачущимъ ангеломъ на верху. Внизу, въ кругломъ медальон, высчено изъ мрамора же лицо Анны: ея глаза, ея раздутыя ноздри, только губы сложились въ какую-то не то горькую, не то саркастическую усмшку.
— Вы имъ сродственница, что ли, будете? — спросилъ сторожъ, съ недовріемъ поглядывая на шерстяную шубку Вры.
— Нтъ, — коротко отвтила она.
— Тэкъ-съ… Знакомая значитъ? — немного погодя продолжалъ онъ.
— Да…
— Мамаша ихъ, не знаете, не собираются? — допрашивалъ словоохотливый сторожъ.
— Нтъ, не знаю.
— Давненько не бывали… Съ самаго съ Петрова дня. Вотъ девятаго поджидали мы ихъ, потому — память, день ангела покойницы… Нтъ… Дворецкаго прислала съ внкомъ… Сама не пожаловала…