Саммаэль
Шрифт:
…Голоса. Папа, папа! Мычание коровы. Лай собаки. Выстрел из ружья. Выстрел, блин, из моей «беретты». Обрывки лиц, обрывки снов; сон Лари о том, как она впервые искала Ани в Хаосе, сон Ани о том, как она меня… или это мой сон, как я Ани…
Поиск. Задержаться. Искать. Искать любой след, любое воспоминание.
Заяц без головы, голова без зайца.
Лари!
Ани!
Джуд!
Конец прохода. Поле, рассвет.
Проход номер три. Не наблюдается ни малейших следов того, что здесь когда-либо существовал обитаемый мир. Ни малейших следов живых существ. По-видимому, люди, — да и вся органическая жизнь — погибли мгновенно в самом начале распада; кроме, разве что, одного ебанутого колдуна. Более того, по ощущениям, расстояние между ближайшими мирами сокращается до значений, характерных для этого сектора. Прорыв затягивается, как будто
Лари!
Ани!
Джуд!
Конец прохода. Дождь, болото.
Блядь, какого хуя я учился у девчонок! Надо было учиться у Джуда! Не можешь найти — так вообрази! Вообрази, что искомое здесь всегда было! Джуд ведь, сука, воображал, — и оно ведь, сука, появлялось! Тёплая ладошка в левой руке. Тёплая ладошка в правой руке. Ани и Лари. Две быстрых, неуловимых тени, хороводом вокруг меня на солнечной поляне. Джуд со своей ёбанной лютней — и со своими ёбанными бабочками. Это ведь всегда здесь было!!!
Конец прохода. Поле, рассвет.
Это был последний проход, который Саммаэль отчётливо помнил. По-видимому, прежде чем потерять сознание, он совершил ещё один; потому что в следующий раз он очнулся не на рассветном поле, а под дождём и в болоте. И только и хватило сил, что вытащить хлебало из жижи на ближайшую кочку… да намотать на себя часть жизни с окрестных хлябей, как наматывают на себя короткое одеяло.
После чего снова вырубиться.
Как позже Саммаэль думал, — ещё ему повезло, что силы кончились в самом конце прохода. Были реальные шансы тоже остаться в Хаосе, тоже раствориться в нём, без остатка, к ядрёной матери…
Впрочем, «повезло» тут понятие относительное. Потому что — Лари. Потому что — Ани. И потому что Джуд.
В течение какого-то времени, — день, два, — Саммаэль приходил в себя только на считанные секунды — и всё так же сдергивал энергию со всей окрестной болотной живности, чтобы компенсировать потерю сил. Когда же — через день или два — пришел в себя полностью, первая мысль была — а что, здесь уже зима? Потому что лежал Саммаэль на корке льда.
Нет, это была не зима, была ещё самая ранняя осень; просто инстинктивно, в полубессознательном состоянии, Саммалэль драл на себя не только жизненную энергию; умудрялся драть ещё и тепловую, выморозив площадку метра на четыре вокруг.
Первая мысль была про «зиму». А вот вторая мысль… впрочем, это уже была не мысль.
Даже «тоской» это назвать язык не повернётся. Потому что внутри, за грудиной скрутило так… втройне. И за Ани. И за Лари. И за Джуда.
Первая реакция была — ещё пару проходов. Хватило и одного… чтобы понять, что даже следов того мира, с амбаром да сеновалом, не оставалось в помине. Но для порядка Саммаэль сделал ещё два.
Вторая же реакция была — найти того, кто всё это устроил, и порвать его на тряпки.
И тут уже всё было серьёзно. Людей Саммаэль не жалел. И не считал.
Разумеется, были большие тёрки с лысым комиссаром. После «тёрок» от полицейского участка остался аккуратный дымящийся кратер; этого оказалось достаточно, чтобы достоверно установить, что ни комиссар, ни кто-либо из его знакомых не причастен к распаду. Пара документов, прихваченных из конторы, позволила выйти на группу колдунов-контрабандистов на одной из соседних линий. К этим Саммаэль отнёсся уважительно, и даже почти никого не убил. При рассказе о Джуде уцелевшие радостно закивали головами, да-да-да, мол, такое бывает, такое известно, рождается один в секторе, раз в несколько веков… погиб? Жаль. А при рассказе о распаде «контрабасы» развели руками и сказали, что таким не занимаются, о подобном даже никогда и не слышали, хоть парочка из них и училась в университетах.
В университетах?! Забавно.Оба окрестных магических университета были досмотрены за три дня. По-простому: Саммаэль садился где-нибудь в окрестных кустах, влезал в мозги первому попавшемуся студенту, с него на преподавателя, с преподавателя на декана, с Федота на Якова, с Якова на всякого — и так вплоть до ректора, а с него уже — на специалиста по нужному профилю. После чего прямо с мозгов специалиста «читал» всё что ему было нужно. Читать, правда, было нечего.
Надо сказать, в тот момент Саммаэль даже не понимал, что именно он делает. Через год вспоминал — так душа уходила в пятки: вломился в университет, обучающий магии, и начал ковыряться в мозгах у всех подряд, в том числе административного и преподавательского состава! А ведь те тоже маги, и неслабые, коли сидят на своих должностях! Хоть бы одна сволочь засекла вмешательство — поймали бы и по стенке размазали; да ни одна ведь не засекла.
В хоть кое-как документированной истории (а это составило порядка трёх тысяч лет) свидетельств спонтанного распада стабильного обитаемого (на историческом интервале времени) мира обнаружено не было. Метастабильные, «миры-призраки» — те создавались и разрушались; и, кстати, свидетельства деятельности творцов — а такие свидетельства были — относились по большей части именно к метастабильной шушере. «Творцы», кстати, да, бывали, удачливые и не очень; оказалось, рождается их один на пятьсот тысяч, не так уж и мало… но реально что-то сотворить способны были единицы (Джуд, к слову, относился именно к таким «единицам»). Но сведений о том, что деятельность «творца» может спровоцировать потерю стабильности и распад… такого не было никогда: даже сильнейшие из магов-творцов способны были нарушить разве что локальное равновесие. Могла исчезнуть цивилизация с лица земли; а сама земля (если под «землей» понимать стабильный и обитаемый мир) — нет.
Получалось, что развалить мир было ну никак не в человеческих силах. И «рвать на тряпки» было, собственно, уже некого.
Оставалось делать хоть что-нибудь. Чтобы заглушить эту тоску, которая ела изнутри. Ела втройне: потому что Лари, потому что Ани, потому что Джуд. И потому что хватило бы одного только действия, схватить пацана, а не девчонок, и были бы сейчас все здесь, рядом…
Нет. Что угодно, но не так. Так — не думать. Хаос меня выплюнул, не съел; так что теперь, тоске на съедение, что ли…
Разобраться. Узнать, что выдернуло землю у меня из-под ног. У нас из-под ног.
Модель «глобального информационного следа» рождалась уже по ходу дела. Такое событие, как гибель мира, просто обязано было оставлять следы; нет, не в Хаосе, в нём следы держатся не более получаса, — нет, в соседних мирах. Миры — даже в Сумеречье, с малой относительной шириной интервала, — довольно-таки неплохо изолированы друг от друга; а значит, эти следы выделяются только по большой статистической выборке. Также и по большой пространственной выборке: исследовать не только близлежащие миры, но и более дальние, определять направление, искать координаты источника, или источников… если таковые имеются.
Теперь, что может являться «следом». Любой ряд событий, чуть выбивающийся из общей статистической тенденции, который, при рассмотрении в целом, дает пространственно-временну?ю структуру с фокусом в координатах погибшего мира и во времени гибели… или незадолго перед гибелью.
Проще говоря, искать всё, смотреть в общем и целом, и искать корреляцию. Не вручную, разумеется; ну да на то и вычислительная техника. А с ней когда-то, — до того, как ушел из дому, — Саммаэль был в ладах.