Санькя

–  Короче, тебе больше всех досталось, - сказал Рогов.

–  Еще не ясно, что там делают с нашими пацанами в Латвии, - ответил Саша.

–  Эта да, - согласился Рогов.

"Почему все-таки Яну не тронули?" - подумал Саша.

И, словно догадавшись, о чем Сашка думает, Рогов сказал:

–  Сразу после того как тебя взяли, видели Яну, выходившую из ФСБ.

Саша вперился в Рогова.

–  И чего?

–  И ничего. Об этом сказали Матвею, он кивнул и велел не трепаться.

Саша смолк.

–  Ничего не понимаю, - сказал он.

Они покурили снова, и, уходя, Рогов еще раз огорошил, на этот раз куда больнее:

–  Мать твоя звонила в бункер. Спрашивала, что с тобой… У тебя дедушка умер, сказала.

–  Когда звонила?
– быстро спросил Саша.

–  Позавчера.

–  А ты что не передал мне?

–  А что бы ты сделал? Поехал бы? Верхом на "утке"…

Проводив Рогова, Саша улегся на кровать - в голове все расползалось, ни о чем не получалось думать определенно.

Дед умер… Нет теперь больше других Тишиных. Он один - Саша.

Ночью дедушка приснился. Последнее время Саше вообще часто снилось что-то. Дедушка сидел на паперти, просил подаяние.

Проснулся - чуть не заплакал.

"К чему такое?" - думал.

Лева молчал, сосредоточенно читая. Страницы перелистывал быстро. Саша пригляделся к книгам его - чего только не было, учебники какие-то, классика европейская, новомодное нечто, даже один "женский роман" в дрянной обложке.

"Обиделся, и черт с ним", - подумал Саша.

Лежал, вспоминал деда - как тот умирал спокойно. Думал - врожденное это спокойствие перед смертью или - от усталости появившееся?

Детство слабо помнилось. Лицо деда мелькало, никак нельзя было зацепиться, вспомнить - как тот хмурился, как говорил. Куда-то уходило все, неостановимо…

После обеда Сашка загрустил совсем и, сам не зная зачем, сказал вдруг:

–  Лев, да не обижайся ты.

–  Бог с тобой, я не обижаюсь, - сказал Лева. Но не улыбнулся. Посмотрел на Сашу, вернулся к книге, но видно было, что читать не может. Скользит глазами по строкам и вновь в верх страницы возвращается.

Саша курить ушел, чтоб Лева так не мучился.

"Он ведь хороший очень человек, - думал Саша.
– Зачем мы с ним разругались?…"

Курить было приятно, в первые дни от курения голова кругом шла, а сейчас - ничего. Успокаивало.

Деда было жаль… Но Саша уже как-то свыкся с мыслью, что дед уходит, что вот-вот оборвется.

И поэтому не саднило невыносимо, как после отца.

"Или, может быть, что-то изуродовали во мне?
– думал Саша.
– Где-то внутри сбили жилку жалости, оборвали ее… А?"

Никто не откликался, и Саша махнул рукой.

На другой день Леву выписали.

Они пожали друг другу руки. Лева сказал что-то неважное, о том, что - "выздоравливай".

Потом еще сказал:

–  Человечество вновь и вновь повторяет те же шутки. Дает волю одним и тем же чувствам.

–  Поиску справедливости?
– немного невпопад, то ли спросил, то ли утвердительно сказал Саша.

–  Нет, - ответил Лева.

* * *

У Саши сняли швы с груди. Смешные такие нитки - он смотрел на них удивленно. Думал - надо же, человек, как кукла, вот можно взять так его и зашить. Или распотрошить.

Вскоре Сашу выписали - он вроде бы оклемался.

Шел по улице неспешно, обросший, как пес. Хромал и держался за грудь. Екало иногда больно - будто кусочки стекла остались где-то там, внутри. Но все равно было хорошо. И на улице пахло поздней осенью.

Грустил лишь оттого, что Яна так и не пришла ни разу.

…Добрел до какой-то лавочки.

Сидел на ней, притихший, прислушиваясь к себе, словно на улице целый год не был. Замерз, правда, быстро.

Добрался, прихрамывая, до метро, ехал в полупустом вагоне, чувствовал себя солдатом, которого почти убили, угробили, а он выжил. И едет теперь, и никто не знает, что было с ним.

Вообще Саше были чужды такие мысли полудетские, но сейчас что-то разнежило.

То о деде подумает, то о Костенко… То о Леве.

"Лева - прав, - так думал.
– Государство - палач. Раздевает догола и бьет в солнечное сплетение".

"Но это не мое государство. Оно чужое… Или ты ему чужой, Саш?"

"Нет, не я. Оно чужое всем. Его надо убить".

Еще думал о том, что сказал Леве о родстве, и спрашивал себя: "А есть ли у тебя самого это самое родство?… Помнишь, как ты сбежал из своей деревни… Есть родство, ты?"

"Есть. Есть. Только я не знаю слов, чтобы это доказать".

"Ну-ну… А Яна?"

"А что Яна?"

"Она родная? Жена тебе? Ты ведь предал ее, когда было больно… Проклял даже?"

"Отстань, не хочу говорить. Не хочу. Не предал. Не проклял. Просто было очень больно".

И куда-то спрятался от своих мыслей. Разглядывать кого-то стал. Мужика напротив, девушку некрасивую, ребенка… Особенно ребенка: тот глазел умилительно, полуторагодовалый, наверное. Очень хороший. Зверок, да. В бункере его встретили радостно, обнимали - Саша просил: "Полегче".

Матвея не было, Яны тоже.

Черт его знает, хотел ли увидеть Яну, - не мог разобраться никак. Хотел, наверное. Только стеснялся немного своего выбитого зуба, гадко небритой и похудевшей рожи.

Поскорее лег тихо, где-то в уголке, в дальнем, темном помещении бункера. Пацаны где-то за стеной галдели, было от этого уютно на душе. Заснул.

* * *

Утром все собрались на митинг - и Саша решил пойти, хотя с утра оказалось, что он слабый еще и ходить быстро не умеет. Но хотелось все-таки. Например, для того, чтобы Яну увидеть. Несмотря на выбитый зуб и вид смурной.

Саша любил эти гулкие, бешеные хождения по городу, с криком и гиком. Вокруг - флаги безумные, внутри - ощущение торжества.

Распугивая народ в метро, "союзники" направились к месту общего сбора. Шумели, вызывая неприязненные взгляды проходящих мимо. Впрочем, иногда смотрели хорошо, или, по крайней мере, с интересом: "Какие славные дикари тут бродят…"

Саша всегда легко себя чувствовал внутри гомонящей, разномастной толпы, сразу становился ее малой, но цепкой составляющей.

Сошлись у памятника революционного писателя, выстроились в ряды. Памятник стоял как черный, застывший пожар, бросая прямую, длинную тень. В толпе Саша приметил и "своих" - пацанов и девчонок из его города, его отделения. Был Шаман - здоровый, черноволосый тип. Паяла был - музыкант, сумасшедшие и честные глаза на красивом лице. Дальнобойщик приехал - действительно, раньше гонял по стране, самый взрослый в отделении… Позик был, брат Негатива, с потемневшим лицом: улыбнулся он так, что Саша чуть не расплакался, обнял его нежно. Еще какая-то юная поросль - "союзники" нового призыва.