Санькя
Шрифт:
Революция приходит не сверху и не снизу - она наступает, когда истончаются все истины…
– Я это где-то слышал…
– Я тоже.
– Только истины истончаются в вас самих!
– Безлетов нацелился ложкой в Сашу.
– Этот момент ты упустил. Они не вне вас истончились, а внутри вас. Внутри тебя, Саша! Вы не знаете, что все неминуемое заставляет людей меняться, вы еще не пришли к этому пониманию. Знаешь, почему ты, почему все вы так жаждете подмять всех вокруг себя? Вы не знаете, куда себя деть, что делать с собой. По сути, каждый из вас разрешает собственные психологические травмы…
–
– А я свои комплексы не реализую, пытаясь всех построить, а кое-кого и пристрелить.
Сашу слегка передернуло.
– Но вы живете в согласии с людьми, которые и глупы, и жестоки, и подлы, - сказал он, помолчав.
– И даже работаете на них.
– Они нормальны, - ответил Безлетов, - им, может быть, не хватает интеллектуального блеска, но у них, в отличие от вас, хотя бы присутствует здравый смысл.
– Алексей, меня тошнит от ваших слов, поверьте. Я всегда догадывался, что вы либерал, но не в такой же степени.
Саша хотел сказать, что Безлетов стал холуйствующим либералом, но не сказал, увидев, что несут второе.
– Либерал - это что, ругательное слово?
– спросил Безлетов. Он все еще не злился всерьез - но щедро добавлял снисходительности в речь.
– В России это хуже чумы, - просто ответил Саша. Безлетову тоже принесли второе - и некоторое время они ели молча.
"Водки бы предложил, что ли, - подумал Саша.
– Не пьет, наверное, во время рабочего дня. А то пахнуть будет, когда придет время советовать… Как они советы дают, а? К уху припадают и шепчут? Хотя, какой рабочий день, время часов восемь вечера… А! Он же за рулем, наверное!"
Безлетов тщательно жевал и медленно проглатывал пищу.
– А что такое либерализм, Саша?
– спросил он, наконец.
– В вашем понимании?
– Если соскоблить всю шелуху, в России он выглядит как идея стяжательства и ростовщичества, замешанная с пресловутой свободой выбора, от которой, впрочем, вы легко отказываетесь во имя сохранения, так сказать, экономической составляющей либеральной идеи.
– Я что, занимаюсь стяжательством и ростовщичеством?
– В нашем споре вы уверенно принимаете сторону людей, занимающихся именно этим и в этом видящих цель своей жизни.
– Но свобода для меня все-таки важна, Саша, - не стал спорить Безлетов.
– Куда важнее, чем, например, для тебя. Ты даже не знаешь толком, что это такое.
– Меня не волнует ваша свобода, меня волнует моя родина, ее почва, ее дети, ее рабочие, ее старики. Ваша свобода меня не волнует.
– Фашизм все-таки предпочтительнее вам, сознайтесь?
– весело спросил Безлетов. Собеседник его определенно забавлял.
Саша положил вилку втарелку. Есть ему расхотелось.
– О, как вы любите это кипящее слово - "фашизм"!
– сказал он.
– Как вы любите им шипеть! Клянусь, у вас с этим словом сладострастные отношения. Оно вам снится. Ни один из моих друзей никогда не произносил это слово, ни разу. Я и не вспоминаю этого слова,
– А с чего ты взял, что я вас считаю фашистами?
– спросил едко Безлетов.
– Поначалу было опасение, но быстро прошло. Вы не фашисты. Вы хулиганье. Вы никогда не дотянете до фашистов. В лучшем случае, вы можете их плохо изобразить.
– И сдается мне, кое-кому это выгодно, - сказал подошедший к столу грузный человек с одутловатым лицом, впрочем с красивым, прямым носом. Сашу сразу что-то неприятно поразило в его облике, и вскоре он понял, что именно: губы у него были словно покрыты пленкой с кипяченого молока, и оттого казались чересчур, неприятно живыми, из мяса.
– Аркадий Сергеич. Мой молодой друг - Александр Тишин, - выполнил свою роль Безлетов, представив пришедшего и Сашу друг другу.
– Я уж понял, понял, по глазам узнаю их злую породу, - отмахнулся Аркадий Сергеевич. Голос его был нарочито груб и громок.
Аркадий Сергеевич уселся за стол, а Саша все смотрел на его губы - тем более что губы как-то неустанно шевелились, даже когда сам Аркадий Сергеевич молчал. То он читал губами меню, то просто перебирал ими - словно хотел найти подходящее для зачина слово и, попробовав на вкус несколько, не умел отобрать самого нужного.
И пахло от него - сквозь одеколон - каким-то тяжелым запахом, словно он только что был в конюшне.
На вид он казался старше Безлетова. За сорок, наверное, ему было.
– Обедать будешь?
– спросил Безлетов.
– Не, я вот коньячку с бутербродиком, - ответил Аркадий Сергеевич, откладывая меню.
– Будешь коньячок?
– спросил он у Саши.
– Обязательно.
Бутерброды и коньяк принесли быстро. Четыре лодочки с красной икрой лежали на тарелочке, коньяк был в больших бокалах.
– В России от добра добра не ищут, но ищут от беды - беду, - сказал Аркадий Сергеевич, выпив. Обращался он исключительно к Саше - Безлетов все это, видимо, уже слышал.
– Пока мы сами этого не поймем - ничего не изменится, - продолжил Аркадий Сергеевич, ловя глаза Саши, но тот был по-прежнему зачарован губами собеседника.
– Мы с тобой куда большие соратники, чем, например, я и Алексей свет Константиныч. Потому что мы с тобой - оба!
– патриоты. Для нас и Жуков - святое имя, и Деникин - святое. А Безлетов чуть что начинает пальцы ломать - тот ему одним нехорош, этот другим плох.
– Да все хороши, - отмахнулся Безлетов, хотя и без раздражения вовсе.
– Все тебе хороши, конечно, - в свою очередь отмахнулся Аркадий Сергеевич.
– О чем с Безлетовым разговор ни заведи, - вывернутые губы вновь нацелились на Сашу, - он во всем будет ковыряться, как аллергик на званом обеде. А для нас история родины нашей - вся дорога. Да, Саня?
Саша даже не кивнул, но Аркадий Сергеевич удовлетворенно подтвердил:
– Вот так-то, - и съел бутерброд при этом.
– И всю эту ломку мерзкую, что затеяли в свое время горе-реформаторы, мы оба с тобой ненавидим. А я еще в отличие от тебя на баррикадах был в одном приснопамятном году, среди прочей "красно-коричневой сволочи". И по мне из танков стреляли! И я, Саня, до сих пор не простил им этого. И будет еще время - сквитаемся. Но не сегодня. Потому что сегодня - нельзя.