Санькя

Допив водку, он все равно не почувствовал той степени блаженного опьянения, когда можно хотя бы заснуть в мягкой, еле ощутимой, нетошнотной дурноте.

Заказал еще пива и какую-то сухую дрянь к пиву. Заказ принесла новая официантка - не та, что водку с мясом подносила.

Саша ел неприязненно закусь к пиву, запивал большими глотками. Бутылки пива оказалось мало, заказал еще. Становился все тяжелее и злее.

Ходил в туалет, стоял и чувствовал свое лицо, какое-то чужое от пьянства, словно вылепленное из пластилина. Казалось, что если сморщится, зажмурится изо всех сил, с лица отпадут куски чего-то чуждого, налипшего. Взглянул на себя в зеркало: лицо как лицо. Его лицо. Руки мыть не стал. Допил пиво, попросил счет.

Некоторое время с удивлением разглядывал его, не понимая, отчего так мало взяли.

Потом догадался: счет принесла вторая официантка, которая не знала о том, что Сашка сидит тут давно и уже отведал свинины с водкой.

Нисколько не раздумывая, расплатился только за то, что подсчитали, и вышел в тамбур.

"У меня вагон отсюда далеко… Шесть или семь тамбуров я прошел, пока ресторан искал…" - вспомнил Саша.

Быстрым шагом он рванул по поезду, думая в глупом хмелю: "Не найдут, нет. Это же надо в каждое купе заглядывать. Не найдут".

Иногда навстречу попадались проводницы - вскидывали на Сашу удивленные глаза: видимо, он шел слишком спешно, слишком сильно хлопал дверьми.

Он пролетел мимо своего купе, вышел в тамбур, закурил, улыбаясь подло, и свою подлость ненавидя сладко.

–  Хватит для ада?
– спросил тихо.
– Не хватит? Я еще добавлю.

Смотрел в окно. Кто-то еще стоял в тамбуре. Не успел выкурить и полсигареты, как пришла официантка, та самая, первая.

–  Вы оплатили только половину счета, - сказала дрожащим от обиды и неприязни голосом.

–  Никаких проблем, - бодро и оттого особенно гадко ответил Саша. Достал деньги, сунул ей в брезгливую руку - не глядя, почти все, что были.

* * *

Он позвонил Матвею, уже добравшись домой.

–  Привет, Саша, рад слышать. Все получилось, я знаю, - сказал Матвей утвердительно, ни о чем не спрашивая.

–  Это не я, - сказал Саша.

–  Я знаю, знаю, - ответил Матвей.

Саша посидел какое-то время у телефона, глядя на трубку и аппарат. Позвонить больше было некому. Никого не вспомнил, кому хотелось бы позвонить.

Он оделся, вышел на улицу. Пошел куда-то.

Бродил по утреннему городу - смурому, холодному и ветреному.

Он всегда чувствовал себя в этом городе как в гостях. Будто бы малым пацаном приехал к какой-то неприветливой тетке и постоянно стесняешься то добавки за обедом попросить, то в сортир сходить. Потому что кастрюли с супом маленькие, добавка там не помещается, а напротив сортира - тетка вечно бродит, туда-сюда. И пыль какая-то везде, и радио все время работает, тараторя, как дурное… Вот такое же ощущение было от города - неприятное, неприютное. Словно вечно ждешь: когда же домой тебя заберут. А дома нет никакого. Никто не заберет.

Саша привык к этому, конечно.

Никто не видел никогда, чтоб он хандрил. Ни один человек класса с седьмого его не обидел.

Саша иногда вспоминал: может, забыл он хоть одну обиду, простил кого напрасно. Нет, не было такого. Всегда, через не хочу - хамил, бил в лицо, кидался, ощетинившись.

А теперь бродил, не зная куда кинуться. И голодный к тому же…

Надо устраиваться на работу, думал. Совсем нет денег. Надо куда-то устроиться. Гребаная страна, и в ней надо устроиться куда-то. Мести двор, мешать раствор, носить горшки, таскать тюки и вечером смотреть в телевизор, где эти мерзейшие твари кривляются, рассказывая, как они заботятся о тебе. Их лица… Последнее время Саша начинал болеть, когда видел их лица. Вглядывался в их рты и глаза. Выключал звук порой, и тогда мерзость личин становилась настолько наглядной, что злые мурашки прыгали по спине.

Надо устроиться на работу, да. И телевизор не смотреть. Иначе вовсе не выносимо.

Пойду к Верочке. Куда-то надо идти, а то холодно. Или она на учебе? Она, вроде, где-то училась. Или ее уже выгнали отовсюду за сотрудничество с "союзниками"?

Непонятно зачем Саша добрел, весь озябший, с сырыми ногами, до ее дома - денег не было даже на проезд. Никого не застал. Звонок позудел гнусно, и тишина.

Ушел, оставив сырые следы в подъезде. Спускался медленно, словно старик. Гладил рукой перила.

Может, к Позику сходить? Позик, дорогой… Нега у него деньги забрал… Надо ему сказать, что судью, посадившего брата, - убили.

А надо ли?

И что, Позику, доброму Позику, придется как-то реагировать? Что ему, радоваться, хохотать? "Убили, - скажет, - как здорово! Мозги вдребезги! Умора!"

Не скажет, конечно. Тем более, что он и сам знает все. И неизвестно, что там у него в голове по этому поводу.

Безлетов просил позвонить. А куда звонить? У него, вроде, сотовый был. На сотовый позвонить? А откуда?

Саша пришел к матери на работу, в ее захудалую санчасть, где она трудилась медсестрой. Поднялся мимо регистратуры на второй этаж, к ее маленькому кабинетику, терпко пахнущему лекарствами.

Мама подняла быстрый взгляд, едва он вошел, и сразу же посмотрела Саше за плечо - словно там кто-то должен был стоять. Тот, кто его привел, - со строгими глазами, взрослый, подтянутый человек. Иногда Саше казалось, что мама очень хочет, чтоб его вразумили. Часто отца вспоминала, не договаривая, конечно, что бы сделал отец с Сашей, окажись он рядом. "Вот бы отец был жив…" - скажет так и посмотрит на Сашу грустно.

Саша ничего не отвечал, уходил раздраженный.

Ничего бы отец не сделал. Он устал и умер. Мог бы и дальше жить, усталый. Предпочел умереть.

–  Ну, что ж ты так мучаешь меня, сынок?
– начала мать сразу на высокой, слезной ноте.

–  Все, все, все, давай сразу прекратим это… - скривился Саша, глядя на маму, она выглядела устало, как всякая русская женщина, прожившая полвека.

–  Ну, конечно, что мать может сказать…

–  Мам, ну перестань. Чаем напоишь меня?

–  Ты где был-то?
– спросила мать, ставя ржавый чайничек.

–  В Москву ездил.

–  Чего тебе там, в Москве? Ждет там тебя кто как будто.

–  Меня только ты ждешь, - Саша улыбался и говорил это словно в шутку, но знал при этом, что матери приятно и радостно, что он хоть помнит о ее любви.

–  Ну, чего тебя тогда носит по свету?

–  Носит чего-то…

–  Ты нетерпеливый очень, Саша.

–  Не нравится терпеть.

–  Я вот, знаешь, еще когда ты был совсем маленький, заметила. Ты расплачешься ночью, и если я очень хочу, чтоб ты заснул, ты никогда не засыпал. Таращился во все глаза. А как решу, что буду сидеть сколько надо, ты как-то неприметно тогда убаюкивался, - мама поставила перед ним чай.
– И спал крепко.