Секта-2
Шрифт:
– Ну наконец-то! А я уж в чайнике заварку три раза менял, чтобы свежая была. Все жду вас, жду, а вы все не едете. Случилось что-то по дороге? – участливо спросил он у Романа, разглядывая следы муравьиной атаки.
– Здравствуйте. – Роман, отдуваясь больше от смущения, вылез и подал старику руку, но тот словно и не заметил дружелюбного жеста.
– Да вот случилось. – Настя была рада Горшкову, словно старому доброму знакомому. – Рома нечаянно в лес из ружья выстрелил, а на него муравьи напали, я их еле отогнала.
– Понятно, понятно. – Горшков часто-часто закивал. – Этого они не любят, когда по ним из ружья. Что с них взять? Одно слово – тварь Божья. Сплошные инстинкты, и больше ничего.
– Знаете,
Горшков, словно не расслышав ее слов, поманил за собой. Весь двор был усыпан облетевшими осенними листьями, похожими на разноцветный ковер.
– Раньше здесь один песок был и камни. Надоело. Вот решил листвы для разнообразия добавить. А что? По-моему, красиво вышло, – похвалился старик.
– А с каких деревьев эти листья-то? – повертев головой по сторонам, спросил Рома. – Что-то не видно деревьев, да и до осени далеко.
– Если захотеть, можно и осень приблизить, – загадочно ответил Горшков и пригласил их в дом, откуда доносился вкусный запах домашней выпечки и мурлыкал джаз.
Чаепитие было в самом разгаре, Настя с Горшковым обменивались какими-то банальностями, Рома же вообще предпочитал молчать. Все трое словно выжидали чего-то, а за окном тем временем сгустились сумерки. Вообще темнело здесь совсем не так, как должно темнеть в средней полосе, а по-морскому быстро. Разговоры за столом стихли: Горшков по-старомодному дул на блюдце, Настя, разомлевшая после чая, обмахивалась салфеткой. И тут Рома, сам от себя не ожидая, брякнул:
– А вы, собственно, кто такой? То, что вы Настин знакомый, я давно понял, это несложно. А сами-то вы кто? По сути своей, так сказать? Осень приближаете, живете в таком месте, где муравьи на людей кидаются…
– Сынок, – участливо обратился к Роме старик. – А сам-то ты кто? Сто к одному, что ты этого не знаешь.
Рома сразу оборзел:
– Вы мне зубы-то не заговаривайте бреднями вашими. Вы какой-то шаман навроде Чумака или этой… Как ее? Джуны! За бабки лечите-калечите, а здесь у вас вроде дачи? Так, что ли? Что значит «кто я такой»? Романом меня зовут, а в подробности своей биографии я вас посвящать не намерен. Извините, что я так резко, просто мне ваш вопрос и утверждение, что я не знаю, кто я такой, пришлись, мягко говоря, не по душе.
– Ну а если я тебе докажу, что ты все-таки не знаешь, кто ты такой на самом деле? – Глаза старика гипнотически лучились, Рома хотел было вскипеть вновь, но, не в силах оторваться от этого взгляда, согласно кивнул.
Настя (точно только и ожидала этого) с готовностью встала из-за стола, Горшков пригласил всех следовать за собой. Вновь двор, засыпанный листьями, сухо поскрипывающими, когда нога ступала на них, калитка, короткая дорога к мертвой деревне. Горшков, словно сверяясь со своим внутренним компасом, остановился посреди улицы, повертел головой, увидел нужную избу, сказал «нам туда», указав для верности пальцем.
Настя вцепилась в Ромин локоть – не оторвать. Сквозь рубашку он чувствовал холод ее руки. Ему и самому с каждым шагом становилось все более жутко, и в то же время внутреннее упрямство толкало вперед: «Да не может там быть ничего такого! Все это похоже на карнавал!»
Отворив ветхую дверь, чудом еще державшуюся на петлях, Горшков первым шагнул в темноту. Спустя мгновение раздался его недовольный голос:
– Вот же черт меня побери! Я дома забыл фонарик, а без него тут делать нечего. Кто-нибудь из вас курит? Есть зажигалка?
– У меня есть свечи. – Настя достала из своей сумки связку церковных свечей. – Это из церкви, – добавила она.
– Да хоть из преисподней, – ответил Горшков. – Огонь есть?
– Вот. – Рома протянул ему зажигалку, и старик зажег сразу все свечи, семь или восемь штук.
С этой связкой в одной руке другой он потянул на себя кольцо люка над входом, ведущим в подполье, и стал спускаться по кирпичным крошащимся ступеням. Резко окликнул спутников. Настя вспомнила его слова, те, что он сказал тогда, в квартире: «Заберет меня черный, так я в Затихе и останусь». Подумала: «Ведь страшно ему, как это ни странно звучит. Хороший он все-таки человек. Что бы мы без него здесь делали?»Ступеней Рома насчитал двадцать три. Эта сложенная невесть кем лестница вела в большой и затхлый подвал, земляные стенки которого были в свое время укреплены досками, ныне прогнившими насквозь и державшимися каким-то чудом до первого сотрясения. На полу стояли гробы: некоторые были накрыты крышками, на большинстве же их не было, и в каждом из открытых гробов лежало по отвратительному трупу в разной стадии разложения. Были и просто скелеты в лохмотьях, и почти еще не тронутые тленом тела. Настя от страха заплакала, у Ромы подкашивались ноги, а Горшков был совершенно спокоен и, подняв повыше связку церковных свечей, выискивал нужный гроб. Наконец, увидев его в дальнем углу, он попросил их подойти. Настя, задыхаясь от слез и спертого воздуха, сделала несколько шагов…
В гробу без крышки, словно живой, лежал ее муж. Она дотронулась до него, и он не исчез, как тогда, на кладбище. Он был едва теплым, на щеках его плясали тени, отбрасываемые горящими свечами.
– Да что же это? – вскричала Настя. – Ведь он жив! Гера! Герочка! – позвала она и уже собиралась было поцеловать мужа в лоб, но Горшков, бесцеремонно схватив сзади за одежду, рывком вернул ее на место.
– Брось дурь творить! Хочешь рядом лечь?! Нежить он бездушная, как я и говорил. Душа его вот в ком. – Он ткнул пучком свечей в Романа и чуть не попал тому в лицо. Рома отшатнулся.
– Перелицованный ты, – хрипло откашлявшись, сказал ему Горшков. – С балкона вниз сигал? Помнишь, что случилось?
– Нет, – честно признался Рома. – Этого момента я как раз и не помню.
– Ну так пошли отсюда. Здесь даже мне жутко, а вам тут и дышать-то нельзя.
– Никуда я отсюда не пойду! – С Настей случилась истерика, она рвалась к гробу, и Рома насилу удерживал ее. Исход дела решил Горшков, что-то коротко прошептавший, после чего все свечи разом потухли, а Настя, вмиг ослабев, на ватных ногах послушно поплелась за Ромой к выходу. Его нервы были на пределе, страх царапал сердце. Когда глаза его немного привыкли к темноте, он увидел, как поднимается над гробами зеленоватое свечение, чья-то рука попыталась схватить его и сквозь брюки оцарапала ему икру. Не помня себя от ужаса, вопя что-то неразборчивое, он, железной хваткой держа Настю, выскочил на поверхность, плечом вышиб гнилую дверь и, пролетев сквозь заросший палисадник, очутился на улице. Настя почти ползла за ним, силы покинули ее, в лице не было ни кровинки, и Рома, подняв ее на руки, рванул к дому старика, вбежал в распахнутую калитку, захлопнув ее за собой, и принялся звать Горшкова, сообразив, что он, должно быть, отстал или, того хуже, – остался в подвале. Но Горшков как ни в чем не бывало появился на пороге с дымящейся чашкой в руке:
– Эй, молодежь, в штаны не наделали? Нет? Тогда милости прошу обратно к столу.
У старика имелся целый бар, а в нем и коньяк, и водка, и все прочее. Настя выпила подряд четыре рюмки водки, ничем не закусывая, но алкоголь ее лишь успокоил, и мозг наконец вернулся в свое нормальное рабочее состояние. Горшков совсем ничего не пил, да и Рома к своей рюмке не притронулся. Он молча сидел и буравил Горшкова глазами. В конце концов тому надоело.
– Чего смотришь-то? Дырку проделаешь! – с улыбкой заметил Горшков. – Хотите чего спросить, так спрашивайте, нечего тянуть кота за муда.