Сердце Ёксамдона

Даже на взгляд Юнха ритуал был обставлен без искры. Но, какая разница, он в любом случае не поможет?

Она уже достаточно хорошо разглядела шаманку: ничего интересного, обычная врушка, наверное, даже не смогла придумать для своей легенды ничего получше одержимости духом чосонского чиновника.

Юнха повернулась к дому, её взгляд метался туда-сюда, выхватывая детали: стена и видимый край черепицы в чёрных полосах, дом давно не мыли, но окна вроде чистые, изнутри закрыты бумажными шторами, кроме одного, узкого, на втором этаже, где через коричневое стекло пробивается непогашенный свет. А на стекле длинные вертикальные полосы, тут и там, тут и там. И трещинка в центре.

Она чувствовала спиной движение ветвей деревьев, приглушённо звучали шаги и речь, слух Юнха будто наполовину отключился, она не разбирала слов и не обращала внимания на движение их рисунка. Возможно, за её спиной разгорался спор.

Она бросила взгляд на господина Чхве: у них с женой одной выражение на двоих. Скорби, которая не может воплотиться. Когда горю даёшь выход, оно убывает с каждым днём; прилипает чёрной лентой к прожитым дням, но при этом и тратится: сколько ни виться той ленте, а конец у неё найдётся.

А если ленту не разматывать, так она и держится тяжёлым клубком внутри, человек носит её в себе, будто бремя, от которого не разрешиться. А в этих людях скорбь даже не созрела, она ждёт — ждёт, когда придёт её час.

Господин Чхве смотрел на Юнха в ответ безразлично, пальцы его только сильнее вцепились в прутья кресла — до белизны.

Юнха заметила, что стоит совсем близко к ним — к господину Чхве и кокону в кресле, который почти не напоминал человека. Мог бы быть чем и кем угодно, если бы всё же не торчащая из него голова.

У неё было сморщенное лицо без возраста, но довольно небольшое. Голова была прикрыта вязаной шапочкой, из-под неё выбивались тусклые чёрные волосы. Глаза были опушены удивительно густыми ресницами, но сами казались будто припорошёнными снежной крупой. Бледные зрачки не двигались, взгляд ни на чём не фокусировался.

Кокон сам по себе тоже был не очень большим, внутри него иногда рождалось и медленно гасло движение, возможно, человек пытался шевелить руками. На пледе тут и там цвели желтоватые пятна.

Юнха сделал ещё шажок вперёд, наклонилась и уловила запах. Не грязи, затхлости или мочи, как можно было ожидать, а трав.

— Не трогайте, — предупредил господин Чхве, без угрозы, просто для порядка. Но Юнха и не собиралась.

Краем уха она снова стала улавливать голоса в саду и неожиданно для себя на что-то среагировала:

— Здесь нет пинъи! — произнесла она, выпрямляясь.

Собственный голос прозвучал громко и резко, как птичий крик.

— А я говорю, что есть! — в сердцах ответил ей женский голос.

Юнха обернулась: все почему-то замерли, а шаманка смотрела на неё с откровенной злобой. Потом вдруг заморгала удивлённо, повернула немного голову, приоткрыла рот, чтобы что-то сказать, но передумала.

Только замотала головой.

— Уходите, пожалуйста! — взмолилась госпожа Чонъ. Её ладони были сложены вместе на уровне груди, но уже не двигались.

— Изгонять несуществующих призраков — вредно для дара, — ледяным голосом произнёс Ок Мун. Вряд ли ему требовалось подтверждение Юнха, чтобы прийти к такому выводу, так чего же он ждал её реплики, чтобы сказать это?

Шаманка зашипела на него и ответила нараспев:

— Пинъи бродяги, бродяжки, дрянной девчонки, что умерла у реки, что они принесли в дом, что она нашла на берегу, заколку, расчёску, платок, плевок, брелок, серёжку, одёжку, шнурок, кольцо, монету, добра с этого нету, дух в ней, она убежит, он уйдёт, она останется!

Шаманка вперила в кокон с человеческой головой указательный палец.

— Впервые вижу такую упорную и бездарную мошенницу, — произнесла Чиён, и холода в её голосе тоже было порядком, с господина Ока взяла пример.

В ответ шаманка запела и затрясла погремушкой.

— Стажёр Ли, продолжайте замеры! — громко напомнила Чиён коллеге. Тот вздрогнул и вперился в экран смартфона.

— Что ты скажешь? — обратился Ок Мун к Юнха. Его голосу, казалось, шум помехой не был. — Чего они хотят?

— Чтобы она навсегда осталась здесь.

— Она больна?

— Нет. Они сделали её больной.

Юнха отвечала не задумываясь.

Он кивнул.

— Госпожа Хан, я вызову врача, а вы полицию, — сказал Ок Мун. И бубенчики замолчали, а песнь оборвалась. Шаманка смотрела на Юнха злобно, до щёлочек сузив глаза.

— Не трогайте, — повторил вдруг господин Чхве. Не двигаясь, не добавляя ничего к этому. — Не трогайте.

Он обвёл взглядом окружающих. И дробно закачал головой.

Когда его взгляд упал на жену, та свалилась на землю как подкошенная и горестно завыла.

— Это моя вина, — проговорил Ок Мун. — Я вовремя не почувствовал, что здесь происходит. Слишком поздно что-то заподозрил.

— Ну… так ли это? — отозвалась Чиён. — Тогда я скажу, что это и моя вина тоже. Соседи говорят теперь, что давно не видели их дочь, но думали: уехала учиться. Должна ли была я почувствовать, что где-то на территории округа стоит запылённый дом, в котором?..

Она держалась хорошо, пока отчитывала шаманку и охраняла до прибытия скорой и полиции кокон, в котором превращалась в растение истощённая и одурманенная девятнадцатилетняя девушка. Посмевшая однажды что-то решить сама, а потому теперь запертая в своём теле, как в тюрьме.

Чиён держалась неплохо, и пока говорила с соседями, собравшимися на звуки ссоры, а потом и сирен.

Но теперь Чиён плакала. Слёзы текли тихо, она почти не всхлипывала, только изредка вытирала щёки.

Стажёр Ли, перепуганный и растерянный, мялся рядом, не зная, что теперь делать.

Они вчетвером стояли в открытых воротах дома, отсюда был виден кусок опустевшего сада, где всё ещё валялся перевёрнутый столик.

Ок Мун вздохнул, поднял планшет для бумаг, который так и не выпустил из рук за прошедший час, а из кармана достал ручку.

Листы на планшете были такие же разнокалиберные, как и в папках стеклянного шкафа, как будто господин домовладелец собирал их по соседям, а то и жильцам. Выйдя за ворота, прислонившись к ограде дома, Ок Мун, хмурясь, принялся быстро составлять очередной «протокол о столкновениях».