Сердце Ёксамдона
Шрифт:
— Такой хороший нож? — тихо спросил Мун.
— Мамин…
Её голос задрожал. Мир снова стал мутнеть — глаза застилали слёзы.
— И очень хороший, верно, — она всхлипнула. — Такого теперь не найдёшь.
— Думаешь, больше у тебя ничего не осталось?
Из её горла вырвался стон. Тело содрогнулось.
— Я одна!
Она почти закричала.
«Я всегда была одна».
Мун вздохнул:
— Нет, у тебя есть семья.
— Эти люди мне не семья! — Одна мысль о них добавила к отчаянью привкус злости.
— А я и не про них.
И всё будто накрыло куполом:
Юнха увидела: на холме тянутся вверх деревья, их усилие бесконечно, это движение бесконечно — и бесконечно земная гравитация заставляет их оставаться на месте. И деревья увидели, что она смотрит на них, что она заметила их, и тогда они тоже стали смотреть на неё.
С неподдельным любопытством.
Она тоже оглядела себя, насколько смогла: вокруг неё вились нити. Слабые и посильнее, несколько — очень крепких, тянулись в разные стороны: туда, куда ушли Чиён и Санъмин, например.
Если думать о них, то приходят чужие эмоции: сожаление, горечь… забота. Светлое тепло, немного грусти, немного радости, надежда.
Вот оно дёрнулось и… исчезло. Вернулся шум.
Слёзы продолжали течь, но рыдания уже не разрывали грудь изнутри.
Пусть видение погасло, но Юнха подумала: вряд ли она видит эти нити в последний раз.
— Открой сумку, — сказал Мун.
Она послушалась.
Быстро и ловко он перекинул нож из рюкзака в её сумку.
— Вот так, — заключил Мун. — Семью можно выбрать. Можно обрести заново. Если уж не сложилось с первой.
— Не думала, что ты такое скажешь, — проговорила она.
— Я? — Он задумался. — Пожалуй, от кого-то, вроде меня, такое услышать неожиданно. И всё же не отказываюсь от своих слов: связи важнее всего, и сродство может спасти… или погубить — таковы правила волшебства. Но люди всегда могли выбирать, с кем быть связанными.
Юнха застегнула сумку. Нож был тяжёлым, он ощущался якорем, но больше не тянул на дно. Память, а не последняя и гаснущая искра в ночи одиночества.
— Здесь правда раньше жили драконы? — спросила Юнха.
Он не удивился ни капли:
— Кто тебе сказал, что больше не живут?
— Расскажешь мне, кто ты?
— Разве ты уже не догадалась?
Юнха не ответила сразу.
Перечислять то, что она заметила, смысла не имело. Тень-трещинка на стене в самый первый раз, когда они встретились. То, что сперва показалось ей навязчивой манией — его стремление записывать все происшествия с жильцами. Нет, не стремление… Наверное, обязанность.
Его способность возникать как будто из ниоткуда или угадывать какие-то вещи, которые он не мог знать.
Даже раздражение, которое он вызывал в ней поначалу — потому что часть связанных с ним событий выбивалась из схемы обыденного.
Он был в палате той ночью, потому что Юнха нуждалась в утешении.
Он был здесь, потому что знал, что ей понадобится помощь.
Но всё это не говорило о том, кто он такой. Нет. «Протоколы о столкновениях» — да, вмешательство в жизнь арендаторов — возможно. То, что случилось в сером доме… Определённо.
— Я знаю, кем ты не являешься, — наконец осторожно произнесла
она. — Возможно, я понимаю, кто ты. Я не до конца уверена в твоей роли. И я точно не догадалась ещё, зачем ты дал мне именно такую работу.Мун кивнул, принимая ответ.
— Я расскажу тебе всё, когда и если захочешь. Но сегодня неподходящий день. Тебе ещё нужно пережить своё горе… первую его волну.
— Ладно, — неохотно согласилась она.
Мун вдруг хмыкнул и указал рукой за её спину. Юнха обернулась.
Чиён и Санъмин возвращались. Скорее всего, они даже до входа в парк не дошли, развернулись. Слов их беседы слышно отсюда, разумеется, не было, но пантомима выходила очень живой.
Чиён пыталась уговорить Санъмина не возвращаться так быстро, он ожесточённо шёл вперёд, односложно ей отвечая. Её гипнотизирующая скороговорка на него не действовала, слишком давно Санъмин знал Чиён.
— Не возвращайся в мансарду, — услышала Юнха голос Муна над ухом, — Хан Чиён наверняка и сама предложит, но если что — напросись, переночуй у неё. Не будь сегодня одна.
— Ты сейчас с нами обратно за реку не поедешь, так ведь?
— У меня есть работа… всегда.
Юнха неслышно хмыкнула:
— И мне давно кажется, что не только в Ёксамдоне.
— Не только, — согласился Мун.
Голос его как будто отдалился.
Юнха обернулась: Мун отступил от неё на шаг, вроде как соблюдая приличия. Но после случившихся за последние недели событий это было нелепо.
— Но ты всё равно не можешь быть везде в одно и то же время? — спросила Юнха слегка недовольно.
Мун улыбнулся, прекрасно понимая, что она не просто так его расспрашивает. Пытается узнать что-то, чтобы подтвердить или опровергнуть свои догадки.
— Повезло, что мне и не требуется, — ответил он.
Чиён даже не предлагала, просто сказала, что пока Юнха будет жить у неё. День, два — неделю. Как дело пойдёт.
Они заехали в мансарду за вещами, и Юнха колебалась только насчёт одного: взять нож для шинковки с собой или спрятать где-нибудь в мансарде?
Наконец, оставила его лежать в сумке, а дома у Чиён, когда никто не видел, положила на кухне в ящик, в который, как ей казалось, заглядывали нечасто.
Она сама не объяснила бы, что ею двигало.
Нож был воспоминанием о временах, когда мама была рядом. Когда ей хватало сил готовить для дочери. И рассказывать в это время волшебные сказки.
Ночью Юнха проснулась в слезах и разбудила Чиён. Подруга сонно подкатилась к ней, прижала к себе и что-то шептала, пока Юнха снова не начала засыпать.
Она не вспомнила на утро, сон то уже был или в самом деле она в полудрёме что-то сказала Чиён. Что-то про тех, кто связаны нитями и обязательно встретятся. Про прошлое, что прилипает сырыми комьями грязи, и иногда нужно дать ему засохнуть, потерять цепкость и липкость, и тогда избавиться от него будет проще.
И что-то про Ким Санъмина. Но здесь Юнха даже суть мысли вспомнить уже не смогла.
В четверг Юнха спала долго; и Чиён, и её родители давно ушли на работу, Чиун отправился на занятия, и Юнха проснулась в пустой квартире.