Сердце Ёксамдона

— Так будет лучше, я же говорила. Что я узнала, Ли Кын передал прокурору Иму. Допускать меня к поискам чего-то ещё ни ты, ни Ли Кын не хотите. И, — признала она, — я и сама не хочу. Во мне нет столько смелости. Я думаю только о том, какие они огромные, страшные и всемогущие.

— Это не так, — мягко ответил Мун.

— Не так. Но страх… воспитывают в нас, — Юнха смотрела на дом напротив — такой же грязный, как и её. — И во мне его предостаточно. А если я ничего не делаю, то и вести должна себя так же. Ждать тихо, не привлекая внимания. Пока другие сделают всё за меня. Пока Ли Кын рискует… головой Ким Санъмина.

— Ну хватит.

Мун попытался поймать её, но она увернулась, улыбаясь:

— Нет, так просто я не дамся!

Она включила чайник и достала из шкафа чашки. Они оказались грязными, так что Юнха принялась их мыть — пожалуй, чересчур тщательно.

— Но в общем, разве я не права? Вести себя как обычно безопаснее.

— Пожалуй, — нехотя признал Мун, подходя к ней.

— Обо мне даже слухи уже утихли. Чем скучнее я буду, тем лучше.

— Раньше ты мне не возражала, — недовольно напомнил Мун.

— Так раньше ты мне был начальством. Перед начальством согни голову и молчи — вот главное правило. Но, по-моему, я с тобой спорила и тогда.

— Ты мне очень помогла, — Мун облокотился на стену и смотрел, как Юнха вытирает чашки и достаёт чай. — Что с госпожой Ким, что с госпожой Пэк. Я слишком долго бы решал, почему они ведут себя так… как ведут. А тот дом…

Юнха вздрогнула, вспоминая кокон, в который родители превратили дочь.

— Мне казалось, что я не делала ничего особенного, — отозвалась она.

— Может быть, по человеческим меркам. Этого я не знаю. Но для меня то было почти чудом.

Юнха невольно улыбнулась.

— Большим, чем разбор твоих шкафов?

— Эта работа тоже была вовсе не лишней, не бойся, — заверил её Мун. — Мне кажется, что там есть клочки ответов… не только там, много где. То, что укажет хотя бы направление. Ты увидишь вещи, которые не вижу я. Увидишь, что отравляет людей и разрушает их жизни и что я не могу понять. Я верю, что так будет.

— Я уже чувствую, как ноют плечи от ноши ответственности.

Мун протянул руку и коснулся её плеча, будто проверяя, там ли в самом деле ноша.

Юнха улыбнулась:

— Я не жалуюсь. Я буду помогать тебе и дальше и надеюсь, от меня будет толк.

—

Несколько раз Кын успешно ускользал от сверхурочной работы: делал вид, что занят чем-то ещё, или притворялся, что выполняет давно выполненное, а потом резко «заканчивал», когда наступал час свободы. Или незаметно и ловко, соединяя свои способности с социальными навыками Ким Санъмина, помещал начальнику в голову идею делать свою работу самостоятельно, а не сваливать на подчинённых.

Но теперь всё-таки попался, да ещё так обидно: под вечер пятницы. Радость от окончания рабочей недели Кын познал быстро и понял, почему люди обожают это время. Два коротких дня впереди в этот час всё ещё казались бесконечными.

Но вот его подстерегли: начальник Сонъ выдал нечто действительно срочное — причём с дедлайном «сегодня в полночь», как будто приберегал эту задачу на особый случай. Выдал, велел отчитаться по выполнении, мол, буду ждать в кабинете, сразу проверю и передам наверх. А потом исчез.

Кын даже не очень удивился, когда вошёл в кабинет начальника Сона, но самого его там не обнаружил. Вместо него в кресле сидел директор Ким, которого следовало звать Дёрганым кроликом, но не в лицо (Кын быстро повторил это про себя на всякий случай), а рядом стоял его заместитель, кажется, по фамилии Чхве, крохотный, сморщенный, как будто его три года вымачивали в алкоголе, в общем, похожий на оживший корень.

Кролик и его еда, прокомментировал про себя Кын, пока тело Ким Санъмина само автоматически сгибалось в поклоне. Не слишком глубоком, но вполне уважительном.

Кын молчал, ожидая, как же они начнут разговор. Его обрадовало уже то, что они вообще пришли по его душу.

Неделя вышла бесполезной, все заслуги по-прежнему принадлежали Чо Юнха, что будило в Кыне подобие трудовой ревности. Или люди называют это завистью к успешным коллегам? У Ким Санъмина в голове был архив случаев, когда такая зависть не доводила до добра: иногда страдал тот, кому завидовали, а иногда, от собственных интриг, убивал свою карьеру завистник. В общем, ничего хорошего.

К тому же перед прокурором Имом ему пришлось выдать заслуги Чо Юнха за свои, и это его ранило в самое сердце. Несмотря на суть притворщика, вот так грубо врать он не любил.

Кыну просто хотелось достичь хоть каких-то заметных успехов, наконец-то вонзить зубы в тело колосса (когда Кын представлял, в какую именно часть тела, он выбирал место помягче и понежнее, чтобы колосс наверняка потерял равновесие и возопил от боли). Следы проекта растворились будто волшебные, и если бы Ли Кын наверняка ни знал, что это не так, то даже бы поверил. Но люди просто избавились от доказательств, которые могли бы использовать другие люди. И Кыну приходилось действовать как человек, что очень, очень, очень раздражало.

Он наконец дождался.

Заместитель Чхве, бросив быстрый, испуганный и вопросительный взгляд на Дёрганого кролика, кивнул и сообщил неприятно высоким голосом:

— Старший менеджер Ким, вы не вняли нашим предупреждениям! Мы видим, что вы продолжаете настаивать!

Кын издал звук между покашливанием и хмыканьем. Он в самом деле не понял, о чём речь, но решил, что признаваться в этом нельзя.

— Вы слишком любопытны, старший менеджер Ким, — подумав, добавил заместитель Чхве.

Кын знал это и без них. Наверное, стоило что-нибудь сказать, и он, поискав варианты, ответил тон в тон:

— Вас это смущает, заместитель Чхве?

У директора Кима дёрнулась верхняя губа, и он стал точь-в-точь как кролик, Кын едва не захихикал. Заместитель Чхве приоткрыл рот в изумлении и замер.

Кын ждал, что ещё они скажут. Если они попытаются прямо сейчас (или попозже, чужими руками) напасать на Ким Санъмина, Кын с ними справится. И потом, возможно, напишет заявление, чтобы попортить им кровь.