Сердце Ёксамдона

Потому что Кын об этом не спрашивал.

В словах о ячейках хранения и закопанном сундуке был смысл, но идея начать с квартиры начальника Кима была соблазнительнее, потому что проще.

И после того, как Кын отыщет там «уничтоженные доказательства», он наконец-то оправдает себя как помощника Мунщина. И все будут им гордиться — хёнъ, его новая подруга Чо Юнха и, обязательно, Хан Чиён.

Его мысли снова сделались простыми, утратив человеческую сложность и многослойность. Чем больше он поддавался гордыни, тем больше терял связь с эмоциями и чувствами тела, которое занимал. Кын это знал, но знал и то, что ещё не перешёл опасной черты. Простота мыслей была ему нужна, чтобы не сомневаться в себе и своих гениальных идеях.

Люди полны сомнений, и это неприятно.

Он промучился теми сомнениями с часок, пока не додумался: надо на время перестать притворяться человеком. И всё тут же стало проще.

На всякий случай Кын не стал спрашивать у Чо Юнха адрес. Пробраться в хорошо знакомые помещения «Азем Тауэр» и похитить нужное из базы отдела кадров — плёвое дело для того, кто истоптал уже корпоративную сеть своими ловкими лапами.

Закончив с делами в «Азем Тауэр», Кын перебрался на другую сторону Тханчхона. Он шёл пешком, потому что времени было предостаточно: до заката он ничего не собирался делать. А усталость, даже в человеческом теле, его почти не брала.

Новое логово Ким Китхэ было в одном из огромных жилых комплексах южнее Олимпикро. В корпусе с видом на школу, а не на «Лотте Ворлд», хихикал Кын: не так уж и достойно.

Жилой комплекс был окружён насыпью из камней и земли, в два раза выше среднего человека. Морочить голову охранникам Ли Кыну было лень, так что он неспешно прогуливался вдоль насыпи, пока не оказался в надёжной тени от каштанов. Несмотря на сентябрь, желтеть они не спешили, и Кын посмотрел на них укоризненно. Затем скользнул в тень, а по ней — вверх, и оказался на территории комплекса. Он миновал первый из домов и уселся на детской площадке на скамейку, сохраняя форму полутени — так, чтобы люди его не замечали, но и рядом не садились.

Отсюда он смотрел прямо на 317-й корпус, бежевую махину в двадцать семь этажей с монументально оформленным входом. Начальник Ким жил на четырнадцатом.

Кын сидел, нахохлившись, почти не двигаясь, не обращая внимания на моросящий дождь и не сводя взгляда с дома. От окон слева на четырнадцатом этаже тянулись к соседям — вверх, вниз и в стороны, чёрные хвосты, похожие на всполохи. Они колебались, сжимались и растягивались снова, перемещались вдоль трёх окон. Начальник Ким был дома.

Там, где всполохи касались соседних окон, оставался след. Иногда он таял сразу же, иногда задерживался — как утренняя дымка, но все же со временем уходил. Но у одного окна след был жирным, почти чёрным. И держался там крепко.

Ли Кын ждал. Он не двигался, дышал редко — только чтобы тело не потеряло сознание, и мог бы просидеть так дни. Ему была почти тысяча лет, время давно значило для него немногое.

На закате всполохи сдвинулись. Кын увидел, как они скользнули вниз, и затем из подъезда вышел начальник Ким.

Повернул налево, к одному из выходов из жилого комплекса.

Кын, серебряной дымкой, последовал за начальником Кимом. Держась, однако, подальше, чтобы тот не почувствовал присутствие щин.

Начальник Ким покинул комплекс, перешёл дорогу и повернул направо, назад. Насыпь вынуждала его удлинить дорогу почти в два раза, и Кын позлорадствовал: вот и селись в таких «крепостях».

Ему не очень нравились эти многоэтажные кварталы, будь он человеком, предпочёл бы квартиру в доме как у Ок Муна.

Наконец, начальник Ким зашёл в «Бабушкин чхуотханъ», чьи витрины светились тепло и приветливо. Людей там было уже предостаточно, и Ли Кын даже заметил, как начальник Ким с кем-то здоровается — и улыбается почти как настоящий человек.

Кын бросил снова взгляд на вывеску и скривился, припомнив ресторанчик возле кладбища ванов. Будь Кын суеверным щин, решил бы: такое совпадение — дурной знак.

Но он просто перенёсся через улицу, насыпь и двор к 317-му корпусу. Дальше у него разрешения от духов дома идти не было, и он совсем не хотел, чтобы кто-то из воплощений Муна настучал на него хозяину. Поэтому «поговорил» с электронным замком и убедил того, что он свой. То же рассказал и лифту и оказался перед квартирой начальника Кима.

От неё уже несло гнилью, хотя люди вряд ли улавливали сам запах. Ещё слишком рано, да и не все чувствительны к таким вещам. Если только в соседях начальника Кима не числится шаманки или будущего щин, то никто не догадывается, почему вдруг стало так неуютно жить в их любимом доме.

Кын брезгливо коснулся замка, пропитавшегося гнилью, и отключил его. Говорить с ним было бесполезно, и замок, и дверь лишились той частички духа, что должна была в них сидеть.

Кын вошёл внутрь, морщась от смрада, и прикрыл за собой дверь. Ему показалось, что она тихо прошуршала, но его уже занимали другие мысли.

В квартире было темно. Виноваты были не только плотные шторы — темнота ощущалась особенной. Такая стоит в некоторых полостях ада, где бродят только осколки, целых душ там нет, где надписи только на ханчжа, потому что давненько никто туда не заходил. В местах, забытых даже служителями, даже искажёнными от веков неблагородной работы и сошедшими с ума духами. Что в таких местах делал Ли Кын? Он предпочёл стереть у себя эти воспоминания.

Но память об ощущениях кошмара, из которого никак не находишь выход, осталась.

Здесь была та самая тьма.

Потом Кын ощутил в ней две вещи: во-первых, шорох. Незаметный для иных, но явственный для него, специфический шорох электричества, движение токов в микросхемах. Пусть Кын редко пользовался человеческой техникой, но он ощущал её хорошо, потому что между ним и ею было дальнее сродство, единый изначальный принцип. Здесь, в темноте, что-то работало. И не холодильник или роутер, а что-то ещё, наделённое злым намерением. Как омерзительно — портить вещи и превращать их во что-то одушевлённое, но злобное!

Во-вторых, он понял вдруг, что его движения замедлились. Чем больше он прислушивался к себе, тем неповоротливее становился. Он уже не смог бы скользнуть в тенях, если бы они тут были. Но их не бывает в полной темноте, так тьма и отличается от света — отсутствием теней.

Не смог бы пролететь серебряной дымкой, извиваясь в воздухе и впитывая его, свою родную стихию.

И он начал терять связь с телом, которое занимал. Происходило невозможное, потому что пока Кын сам бы не захотел это тело покинуть или не перешёл бы пресловутую черту, связь порваться бы не могла.

Он крутанулся на месте — невыносимо медленно. Заверещал — своим собственным голосом, высоким, переходящим в ультразвук, от чего где-то в доме что-то разбилось. И наконец, от отчаянья, выбросил вверх и в сторону снопы искр.

Одна из них попала в потолочный светильник и оживила его на несколько мгновений.

Стены квартиры были исписаны символами. Ли Кын давно и хорошо их выучил, но всё ещё был обязан им подчиняться. Не бесполезные молитвы или амулеты, написанные шарлатанами. А истинные слова из языка Фантасмагории. Они держали его на месте.