Сердце Ёксамдона

— «Пока»? — вскинулась Чиён. — Оппа, что значит «пока»? Ты уже что-то нашёл?

Кын тоскливо отвёл взгляд: ничего он особенного не нашёл. Подворовывал из корпоративной сети информацию о всяких мелочах, а следов проекта реконструкции Ёксамдона всё не находил. И даже тайная часть проекта офистеля как в воду канула, хотя раньше Ким Санъмин почти её обнаружил. Начальство тоже на провокации не реагировало. И тот коллега, который сперва боялся взгляда Ли Кына, вдруг стал держаться увереннее. Что-то, может, и происходило, но Кын не мог увидеть что и только злился всё больше. Потому что был совсем не молодец.

Ему жутко захотелось сейчас похвастаться перед Чиён хоть чем-то, но ничего не шло в голову. Он с тоской повертел головой, надеясь обрести в деревьях и камнях дорожки хоть какое-то вдохновение, и тогда взгляд его пал на мемориал впереди.

Потеряв от отчаянной жажды восхищения всякое соображение, Кын уже открыл рот, чтобы ляпнуть: «Однажды я разговаривал с Ан Чханъхо, он как раз вернулся на полуостров», — как Хан Чиён сказала:

— Ты мне всегда нравился, оппа.

Он замер с полуоткрытым ртом. Чиён тоже остановилась, посмотрела ему в глаза. Ни волнения, ни радости, ни тревоги. И голос её был спокойным:

— Не знала, что когда-нибудь скажу это тебе. И вообще кому-то. Просто вслух. Так привыкла держать в секрете, что… — она не закончила фразу, посмотрела на идущих по дорожке людей.

Когда те прошли мимо, Кын хрипловато спросил:

— Почему тогда… сейчас?

— Ах… — Чиён вздохнула. — Ну, ты изменился.

Кын слегка встревожился: заметить, что перед ней не Ким Санъмин, а кто-то другой в его теле, Чиён бы не смогла. Таково искусство притворщиков: их могут разглядеть только такие же оборотни или же те, кому притворщик сам покажет себя. Но её слова означали кое-что ещё:

— И я немного изменилась тоже, — добавила Чиён. — И ты же заметил, что я говорила в прошедшем времени?

«Заметил!» — с тоской подумал Ли Кын. Конечно, такова любовь: она привязана лишь к одному человеку, и невозможно подменить его так, что любовь не почувствует разницы. Конечно, Хан Чиён не видит правды, но чует её. Сердце её чует.

— А вон и Хевон, — произнесла Чиён, расплываясь в улыбке.

Кын обернулся, скрывая недовольство: ладно, закончат этот разговор в следующий раз. Из-за племянницы Ким Санъмина они и пришли сюда, так что она должна была появиться рано или поздно.

Кын натянул скромную улыбку: Ким Санъмин будто никогда ничему не радовался по-настоящему. Даже любимой племяннице как следует не улыбался.

Хевон шла рядом с мамой, держа на поводке Кона.

Увидев Кына, она замахала рукой, закричала радостно «дядя!» и помчалась по дорожке вперёд. Померанец бежал за ней со всех коротеньких ног, а в нескольких метрах от Чиён и Кына припустил даже быстрее, вырвался вперёд, натягивая поводок, подскочил к Кыну, прижался к земле и зашёлся тявканьем, скаля лисьи зубки.

«Ах ты ж человечий прихвостень!» — расстроенно подумал Кын. Конечно, собака его не признаёт. Тоже чует, что никакой он не Ким Санъмин.

Чиён посмотрела с удивлением на пёсика, на Хевон, которая уже чуть ли не со слезами пыталась успокоить Кона, а потом — чуть-чуть склонив с интересом голову — на Кына. И тогда он слегка вздрогнул, заметив в её глазах оранжевые огоньки.

— Может… — Кын сглотнул. — Что это с ним?

Мама Хевон уже подбежала к ним и подхватила впавшего в истерику пса.

Прогулка явно выйдет так себе, решил Кын, отступая на пару шагов, чтобы Кона случайно не порвало от лая. С самого начало вышло одно расстройство.

—

Дождь весь вылился в конце рабочего дня, учёл, что позже вечером Юнха нужно переезжать. Пусть сумка с вещами и невелика, а дожди уже совсем не такие злые, как летом, но всё равно было бы неприятно.

Хан Чиён сидела рядом, совсем не помогая собираться, и ворчала:

— Почему в среду, подождала бы до выходных?

Или:

— Солнце уже почти зашло, скоро темень, посидела бы дома.

И:

— Зачем вообще переезжать?

— Я не могу жить в твоей семье вечно, — ответила Юнха.

— Не понимаю, — пожаловалась в ответ Чиён, — чем тебе не нравится моя семья?

— Никогда так не говори, — серьёзно попросила Юнха.

Чиён и сама поняла, что перегнула палку, и быстро кивнула.

— Ты же не одна поедешь? — спросила она подозрительно, как будто только сейчас об этом подумав.

— Мун ждёт внизу. Мы вызовем такси, — рассеянно ответила Юнха. А Хан Чиён довольно хихикнула:

— При мне ты его впервые только по имени назвала. Хотя мне всё давно про вас понятно.

Чиён спустилась вместе с ней и дождалась, пока приедет такси. Прощаясь, она даже улыбалась и таинственно просила Ок Муна позаботиться о её подруге, но Юнха знала её давно и очень хорошо: Хан Чиён беспокоилась, но почему-то прятала это за смешками и слегка нервными улыбками. Юнха захотелось сказать: «Не бойся, я никуда не буду влезать». Но это было бы чудовищной ложью.

Так что, с неспокойным сердцем, она просто обняла Чиён и обещала написать перед сном.

Мун в такси молчал, но когда оно остановилось на узкой улице перед жалким домом, в котором жила Юнха, пробурчал:

— Сдалась тебе эта мансарда…

Ему тоже не нравилось, что Юнха снова остаётся одна. Но при этом ничего конструктивного он не предлагал, только ворчал больше обычного.

В мансарде Юнха открыла окно, чтобы впустить немного свежего воздуха. Отсутствие людей не пошло мансарде на пользу, стала она ещё хуже.

Юнха выглянула из окна: дождь начинался снова, у магазина мок очередной щитёнок, освещённый жёлтой круглой лампой прямо над ним.

На щитёнке мужчина в спортивной одежде, лицо которого Юнха не разобрала из-за блика, предлагал взбодриться таблетками с кофеином.

— Новая компания, — пробормотала Юнха. И тут же почувствовала, как её отодвигают от окна. Мун высунулся из окна, повертел головой, потом заметил щитёнок.

— Ты про него? — удивился Мун. — Про рекламу?

Юнха усмехнулась:

— Люди с рекламы составляли мне компанию в этой мансарде. Спасибо господину Ыну, что так часто меняет эти щиты.

— Ты точно хочешь тут остаться?