Сердце Ёксамдона

После завтрака Мун сказал, что нельзя проводить Чхусок без сонъпхён, это просто неправильно. Пусть накануне налепить не удалось, но хоть так. Утром сделаем, вечером съедим. И что-то ещё.

В общем, уговорил её, хотя Юнха вяло сопротивлялась, предвидя уродцев, которые выйдут из-под её пальцев.

— Ты не делала этого в детстве? — спросил Мун, ловко сооружая из рисовой лепёшки чашечку и накладывая сладкую начинку. — Вместе с мамой?

— Пыталась, но они и тогда выходили так себе. Мама только смеялась сквозь слёзы, глядя на это. А с семьёй дяди…

— Я и…

— Одно из редких домашних дел, что на меня не сваливали. Тёте просто нравилось их лепить, меня она даже не звала. Не считала семьёй. А сыновья её отказывались, дядя — тем более.

— Ясно.

— А ты? — Юнха гордо продемонстрировала пирожок, который вышел чуть лучше остальных. И осторожно переложила его на полотенце для водяной бани. — Ты же много лет живёшь один.

— Да, — признал Мун. — Сегодня — первый раз за много лет.

Поэтому он так настаивал, поняла Юнха. Он тоже рад, что больше не один.

— Несколько раз я праздновала с родителями Санъмина или с семьёй Чиён, — поделилась Юнха. — Но при этом чувствовала себя… неловко.

— Чувствовала, что мешаешь им?

— Да нет, — она задумалась. — Родители Санъмина всегда были мне рады. А семья Чиён — ты знаешь, какие они. Никто не почувствует себя чужим в их доме. Мне… Думаю, к тому времени я забыла, каково не быть одной.

— Мама любила тебя очень сильно, — помолчав, сказал Мун. — Я видел это. Я был рядом тогда, в больнице.

— Я знаю. Я так и не поблагодарила тебя за это.

— Не за что благодарить. Я хотел быть рядом с тобой.

Она положила руку на его предплечье, улыбнулась. Потом снова принялась за сонъпхён.

— Иногда в детстве мне всё же хотелось увидеть своего отца. Хоть раз. Узнать, какой он.

— Ну… — Мун помедлил. — Пожалуй, кое-что о нём я могу тебе сказать.

— Откуда? — рассеянно спросила Юнха, защипывая очередной пирожок.

— Я не знаю его, конечно. Не знаю точно, кем он был. Но кое-что очевидно.

— Да? — Юнха с интересом подняла на него взгляд. Но Мун старательно смотрела на стол.

— Ты не просто человек, судьба которого стать духом. Ты… Юнха, просто ты не совсем человек. Ты родилась такой — человеком только наполовину. А значит, твой отец человеком не был.

Только теперь Мун искоса посмотрел на неё, явно опасаясь, как она отреагирует.

Юнха задумалась:

— Это бы кое-что объяснило, — наконец спокойно произнесла она.

Мун бросил тесто:

— Ты мне не веришь?

— Нет-нет, это именно кое-что объяснило бы. Одиночество. Я только с Чиён чувствую себя в своей тарелке. Я люблю Санъмина и его семью, но даже с ними мне иногда... как будто... меня там быть не должно. И только с Чиён всё просто.

Мун снова взял паузу, такую знакомую Юнха. Собирался сказать что-то ещё.

— Хан Чиён вообще не человек.

Произнеся это, он снова принялся за пирожки, как будто ничего не случилось.

Юнха же застыла. Она буквально сидела с открытым ртом. Откровение про её собственное происхождение Юнха едва ли удивило, напротив — всё действительно стало понятнее. Но сказанное про Чиён потрясло до глубины души.

Через минуту-другую молчания ладони Муна снова замерли, он вздохнул и нехотя добавил:

— Она пока сама этого не помнит.

Подождал немного и сказал уже недовольно:

— Я же говорил, что вижу: она им неродная.

— Но неродная и нечеловек!.. — воскликнула наконец Юнха.

— Это… ты встречаешь на своём пути тех, кто похож на тебя, — вздохнул Мун, — тех, с кем встречалась в прошлой жизни, тех, кого приведёт тебе судьба. Всё это — эхо прошлого, эхо будущего. Сложный рисунок настоящего. Переплетение путей.

— Ты хочешь сказать, что мы дружим лишь потому, что обе отличаемся?

— Нет, — он посмотрел на неё серьёзно. — Дружба, любовь — это соединение сердец. А не результат отчаянья. Это искреннее. Настоящее. Всё это — настоящее, вот и всё.

—

Чиён уснула под утро, до того листая ленту новостей, возмущаясь в комментариях и отсылая на номер Санъмина гневные или слезливые сообщения.

И пробудилась как от толчка — около десяти утра, и сперва удивилась, что её не подняли раньше, а потом — припоминая, что же её вырвало из сна. Сигнал сообщения? Чьи-то голоса?

В дверь комнаты осторожно заглянула мама. Увидев, что Чиён сидит на постели, сонно моргая, она открыла дверь пошире и, странно улыбаясь, спросила:

— Проснулась, дочка?

— Мама… уже так поздно…

— Мы… Твой брат нам рассказал, что случилось. Что ж ты раньше не поделилась…

Чиён опять услышала голос — вроде бы знакомый, какой-то… недовольный? Расстроенный?

— Кто там, мама?

Мама обернулась, вздохнула:

— Сестра Ким Санъмина пришла.

— Я сейчас выйду, — тут же ответила Чиён, лихорадочно вскакивая. Точнее попыталась вскочить: получилось только перекатиться и встать на четвереньки. Затылок от недосыпа был тяжёлым.

Она поднялась, хныча от злости на себя, что дошла до такого, подобрала одежду и прошлёпала по коридору в ванную, радуясь, что общая комната в другой стороне. Чиён нужно было подумать, что сказать сестре Санъмина.

— Онни! — вскричала та при виде Чиён — и снова не разберёшь, радостно, тревожно или зло.

На её лице отражались будто все эмоции, сменяя друг друга каждое мгновение.

— Поговорите, девочки, — сказала мама, выталкивая папу на кухню и бросая гневный взгляд на Чиуна, который, лохматый и тоже сонный, сидел на диване, как приклеенный. И явно ждал зрелищ.

— Иди куда-нибудь, — попросила Чиён. Он надулся и гордо пополз в свою комнату.

— Свидетели?! — произнесла сестра Санъмина. — Уже хотя бы не преступники…

Её хватило на один вскрик, затем она тяжело опустилась на диван, который только что грел Чиун, и заплакала.

Чиён заподозрила, что что-то пропустила. И нырнула в ленту.

Рано утром появилось обещанное Им Соволем заявление об официальном расследовании преступлений «КР Групп» и о том, что с прокуратурой сотрудничают работники компании, в том числе ранее упомянутая сотрудница отдела планирования, а также сотрудник отдела управления, записавший видео. Попытка обвинить ключевых свидетелей была клеветой и провокацией со стороны «КР Групп».