Шайкаци

Кир в восторге чуть не крикнул ему, но сдержался, боясь Мясного ангела. Однако Саймо, готовый войти в контейнер, обернулся на него. «Прости», – раздалось в эфире, и Кир, оглушенный человеческим голосом, никак не мог понять, что это значит. На мгновение задержав взгляд на своем товарище, Саймо скрылся внутри, чтобы вскоре появиться с Райлой. Склонив голову, она шла, пошатываясь, и огромная пушка чужеродно болталась возле ее словно бы уменьшившегося, ссутуленного тела.

Поглядев куда-то на террасу, она отшатнулась и стала стаскивать пушку, пытаясь освободиться от руки Саймо. Тот, не церемонясь, удерживал ее; между ними угадывался гневный диалог, но в общий эфир они не выходили. Наконец она обмякла, едва не выронив оружие, и Саймо, подхватив пушку, потащил Райлу прочь.

Кир фиксировал это автоматически. По движению Райлы он понял, почему не видит Мясного ангела. Король Шайкаци шел к нему по балкону.

Кир почувствовал его. Время разложилось на песок, а океан пространства омыл его тело; верным было и обратное: пространство рассыпалось крупицами, а прибой времени шевелил ими у его ног. Ощущение дробности мира быстро прошло. Кир остался на тихой земле, где был один хозяин и правил он не на Шайкаци. То был властитель собственной вселенной.

Кир медленно повернул голову, уже видя то, что только предстояло увидеть. Сквозь металлическую дверь, не встречая в ней препятствия труднее воздуха, проступала белая маска. Или она появилась сразу в комнате? В этом мире не было привычных правил. Однако в некоей точке мгновение Кира и ее мгновение встретились, и он увидел маску перед собой. В ужасе он отступил, но его хватило только на один шаг. Он знал, что позади стена и ему некуда бежать и нечем защититься. Кир обреченно застыл.

Вслед за маской в воздухе стали прорезаться кровавые швы. После засады они и правда напоминали раны, но свидетельствовали о жизни чудовища. Они расплетались мелкими веточками, не рождая ствола, а тонкие листы, в которые превратились величественные крылья, влажно липли друг к другу. Король пришел в лохмотьях, которыми стала его царственная мантия. Но это не лишало его и толики власти.

Кира затянуло в какой-то мешок. Это ощущение не было неприятным; более того, оно спрятало все его страхи и тревоги, и только один яростно бился в нем – то было осознание поражения. Сердце его продолжало горячо выстукивать этот набат, и он озирался, желая приложить руки к какому-то оружию. У него был лишь клинок. Кир лихорадочно потянул лезвие и истерически рассмеялся – что с того, что он разрежет кровь?

Не полноводное тело, а бурый скелет, обрывки жил и лоскуты приближались к нему по воздуху. Не изменилась маска слоновой кости, по-прежнему не запятнанная и для каждого, кроме Кира, несчастная. Он же видел: она больше не в гневе, она простила его и готова с лаской объять его, как крыс до него. Она шептала ему о спасении из жестокого мира Шайкаци и призраки послушно вторили о своем умиротворении.

Мясной ангел надвигался, и Кир отстранился, упершись в стену. Прикосновение мучительно отозвалось в нем, хотя и до этого он жарко чувствовал ее близость. Не осталось действий, которые бы отдалили страх; но все больнее и становилось не предпринимать ничего. Разум его хватался за мельчайшие надежды.

Кир вернул клинок в ножны и, отвязав их, взялся за оружие, как за дубину. Это не было ясным воспоминанием о совете, данном ему в Цеху, и он отталкивался от идеи, обратной той, что лезвие бесполезно. Было не важно, насколько никчемны его действия – ему нужны были любые действия, чтобы не лишиться ума от ужаса.

Мясной ангел не замедлился в своем неотвратимом течении. Белый лик заполнял все, что мог видеть Кир. Каждый совершенный изгиб был ярок, понятен словно наощупь. Оставалось искать спасения только в его глазах, в которых чернела неразличимая, притягивающая пустота. Они словно и не были частью маски, а были проходами туда, где ничего не существовало.

Кир ощутил раскаленное касание, когда Мясной ангел протянулся к нему, и вскричал. Он увидел, что несколько жил уже пляшет над горящей кожей. Невыносимо горящие острие вворачивалось в мышцы, ползло в вены и начинало отдирать плоть. Ткани натянулись, готовые треснуть и накормить мерзкие отростки.

Этот ожог открывал его казнь; Кир, не соображая, замычав, как животное, бросил себя вперед, оставляя висеть клочья мяса, и взмахнул рукой, метясь своей импровизированной дубиной в лишенный изъянов образ. Рукоятка соприкоснулась с маской.

Звука удара не было. Не было не только звука – прекратилось все. Нервы больше не вопили от боли – их сигналы замерли. Движение остановилось. Время засохло. Маска остановила свой ход. А затем, пока мир оставался ошеломленным этим мгновением, она начала меняться. Иным стало ее выражение: черты вытянулись; сгладив гнев и стерев недовольство, они выразили изумление. Округлые формы потекли вниз, создав длинный упавший подбородок, словно костяная борода, лоб обрел скальную крутизну, глазницы оформились четче, как каменные гроты, капризный рот запал, став беззубым старческим мешком. Младенец исчез. Возникло усталое, древнее лицо, в удивлении и горечи взиравшее на Кира.

То был настоящий облик Мясного ангела, скрытый где-то за пределами их вселенной. То, что было прежде доступно людям, являлось лишь игрой теней среди складок его и их мира. Но мгновение, что разорвало эту ткань, продолжалось, являя чудовище целиком.

Глаза его больше не хранили тайны. Они были темны от чего-то скопленного в них, чего-то сугубо принадлежащего ему, постижимого, бывшего каким-нибудь органическим студнем. Голова покачивалась бы теперь не в мистическом полете, а покоясь на длинной изогнутой шее, напоминавшей о некоем животном. Две тонкие слабые конечности насекомого висели под ней. В этом мире тоже существовали крылья, но они не были здесь жуткими и удивительно походили на крылья бабочки: ломкие, полупрозрачные, имевшие несколько пятен блеклого рисунка.

Это был бы образ существа ничтожного, хилого, если бы не то, что можно было увидеть позади него, то, что составляло его целое и делало его колоссом. Тело чудовища было нескончаемым. Там, где оно сталкивалось с материей этого мира, оно дрожало: колебалось вместе с дверью, вместе с перекрытием, куда проваливалось, заставляя недоумевать обе вселенных. Это была толстая туша гусеницы, сморщенная, как бы сдавившая сама себя. При этом она не выглядела мягкой, скорее, это была сухая оболочка, которую существо готовилось сбросить. Было ли так на самом деле? Предупреждали ли «Первые люди» рождение более страшного создания? Оно существовало иначе и угадывать было невозможно.

Этот кожистый полупрозрачный мешок продолжался и внизу, заворачиваясь в терминале, а ускользающие его следы, как бы стираемые временем, пересекали сами себя. Киру представился гигантский кокон, в который превратил Мясной ангел несколько секторов Шайкаци. Можно было блуждать вечность вдоль исполинского тела пришельца.

Внутри червя было движение. Багровые сгустки, плыли, как по пищеводу, соединяя натянутой струной все пространство, подчиненное ему. Тени шевелились вдоль этого ручья, серые, скручивающиеся веретеном, шелестевшие и шептавшие, как ветер. Брюхо существа имело ржавую, шелушащуюся кайму и нарастило корку, похожую на засохшую кровь, словно протекавшую из него.

В этом круговороте были заключены гекатомбы сгинувших жизней. Какое-то существование они обрели в нем. Кир как будто понимал: Мясной ангел бесконечно сохранял мгновение их встречи. Лишь этот момент он нес для них, но зато безгранично расползался с ними в пространстве. Все эти жертвы оставались с ним, как прибитые к доске бабочки. Быть может, он и сам ощущал себя подобным образом в стенах Шайкаци? И это оставалось неизвестным.

Нелепый удар Кира распространился по телу существа гигантской волной, выламывая его из затерянного укрытия и проявляя по эту сторону. Червь был разорван между силами, которым даже он не мог противостоять. Он весь напрягся, собрался еще сильнее, противостоя могучим энергиям, которые понемногу преодолевали тот стык, который внезапно возник в этой точке. По коже Кира – нет, пронзая все его существо, пробежали некие крупицы, возобновлявшие свой бег; его качнуло, как на волнах. С Мясным ангелом, попавшим между зубцов вселенной, мироустройство обошлось не столь мягко. Он вздрогнул последний раз; лицо его растянулось еще больше, как бы силясь издать вопль; исказившееся на каждой пяди тело выражало неподвластное человеческому разуму страдание. И теперь замершим уже был он, а мир вокруг продолжил свое привычное течение.