Сократ

– Послушай, Кипарисс, - добродушно заговорил Гиперион, - ты только подумай, скольким людям от этого выгода. Мягкое сердце никого не прокормит! Гляди: сикофант застукает кого-нибудь на деле, и пошло! Знаешь, сколько вокруг этого кормится? Сам сикофант, писец, притан, скифы, архонт, да нас, пять сотен присяжных из народа, да сторожа в тюрьме, и в конце концов палач. Только для нас, неимущих, судебных дел маловато...

Кипарисс смотрит на Гипериона - и не видит; тот исчез из поля его зрения, в какие-то неведомые дали унесся взор Кипарисса, и обещанные оболы за участие в суде никак не вызывают в нем ощущения того счастья, какое владеет Форкином.

– И что я там буду делать?

Голос безрукого калеки:

– Очень просто. Голосовать. А вернешься с полным кошелем - не забудь тех, кому не повезло вытянуть счастливый жребий...

Кипарисс чувствовал - его неудержимо толкают на это дело: не только вынутый жребий, но и люди, которые недавно помогли ему, когда он после тщетной борьбы потерял свое маленькое поле. Он взволнованно отвечал:

– Вам легко говорить! Виновен обвиняемый или нет? Как тут разобраться?
– Он резко повернулся к Форкину.
– Вот ты - как ты разберешься, за что голосовать?

– А это - смотря что услышу про обвиняемого.

– Услышишь обвинителя и защитника. А как узнаешь, кто из них прав? И сам обвиняемый - как ты его-то взвесишь?

Заплакал ребенок. Женщина горестно сказала:

– Опять есть хочет...

Форкин подошел к жене:

– Потерпи, завтра что-нибудь принесу...
– И Кипариссу: - Я почти никогда не знаю обвиняемого. Вижу впервые в жизни. Обвинение говорит - он преступник, сам он возражает - нет, я порядочный человек. Как тут быть?

Женщина, укачивая ребенка, тихонько запела.

Кипарисс медленно проговорил:

– Значит, это самая тяжелая работа, какую тебе когда приходилось делать...

– Что я белый боб положу, что черный - в любом случае получу три обола, - сказал Форкин.
– Так чего же тут рассуждать?

Под тихую песню женщины Гиперион пробормотал:

– Хорошо сказал Кипарисс - самая это тяжелая работа...

Кипарисс далеко отшвырнул камешки.

– Не пойду я на этот суд!

– Не будь бабой!
– крикнул Форкин.

– Не пойду! Не стану я за три обола убивать человека или отпускать преступника!

– Это только сначала. Потом привыкнешь.

– Не привыкну.

– Но ты должен пойти ради всех нас! От этого тебе не отвертеться.

Кипарисс промолчал. Колыбельная песня зазвучала громче и сладостней в ночной тишине. Форкин смягчился:

– Знаешь, как нам разрешить спор?

– Хотел бы я знать, - миролюбиво отозвался Кипарисс.

– Бросим жребий.
– Форкин вытащил из сумки тряпицу, в которой была увязана монетка.
– Ты будешь сова, то есть черный боб, я - Афина, стало быть, белый.

Он подбросил монетку. Все внимательно следили за ней.

– Афина! Белый!
– первым крикнул Гиперион.

– Вот и все, - засмеялся Форкин.
– Значит, я положу белый, а ты черный боб. И мученьям конец.

Все засмеялись тому, как одним махом они свалили с себя ответственность, передав ее в руки богини удачи Тихи.

Женщина перестала напевать, сказала:

– Вот как решается жизнь или смерть человека...

Сова - Афина, черный боб - белый боб... Как упадет монетка, так и будет...

8

Сократ стоит, прислонившись к стене. Вокруг него играют дети. Солнце клонится к закату. Щуря глаза против света, Сократ разглядел роскошные носилки, несомые рабами.

Подчиняясь приказу, рабы остановились. Из носилок вылез человек в дорогих одеждах; подрагивая в коленях, он приблизился к Сократу. Легкая язвительная усмешка сморщила его лицо. Каждое его движение говорит о том, что этот человек осознает свое превосходство над философом.

– Хайре, драгоценный Сократ!

Сократ заслонил глаза ладонью от солнца. Он не узнает человека. И медленно отвечает:

– Хайре. Но почему ты назвал меня драгоценным?

– Потому что я убежден - ни в одном городе на свете, кроме Афин, нет второго Сократа.

– Не пойму - речь твоя насмехается или льстит?

– Когда узнаешь, кто это говорит, поймешь: ни то, ни другое. Просто я хотел почтить тебя.

– Не знаю, кто ты. Прости, против солнца плохо видно.

Человек взмахнул рукой. Это движение взвихрило волну благовоний, которыми пропитаны его прическа, кожа, его одежда.

– Я презренный бедняк, бродяга. Когда-то уличные мальчишки кричали мне вслед: "Комар! Комар!" Многие, вместо того чтоб положить обол в мою протянутую руку, плевали мне на ладонь. И сам ты никогда не дарил меня приветливым взглядом; быть может, тебе противно было даже мое имя...

– Анофелес, - назвал теперь это имя Сократ.

– Да. Комар. Значит, узнал-таки. И согласишься - нельзя правильно судить о человеке в его юности, ибо лишь зрелые годы показывают, удачна или неудачна была его жизнь.

– А сам ты как о себе судишь?
– спросил Сократ.
– Ты был удачлив?

Анофелес приподнял полу шелкового плаща и усмехнулся:

– Нужно ли отвечать?

– Прошу тебя об этом, - возразил Сократ, чувствуя, что входит в свою стихию.

– Исполняю твою прихоть, хотя и не очень люблю об этом говорить.

– Неприятные воспоминания?
– бросил Сократ.

– Да нет. Но - старые обиды, несправедливость... Помнишь, как в годы правления тиранов обо мне ходили слухи, будто я сикофант?

– А ты им не был?
– с детской наивностью спросил Сократ.

Анофелес оставил без внимания оскорбление.

– Я беседовал с властителями, с власть имущими, - возразил он.
– Но ведь это же делаешь и ты. Это ли - работа сикофанта?

– Смотря по тому, о ком ты с ними беседовал и как. Того, кто в беседе с деспотами клевещет на человека за его спиной, кто хоть единым словом очернит человека, изменив мнение деспотов об оклеветанном в худшую сторону, сам оставаясь в тени, - того и называют сикофантом или доносчиком.

– Спасибо за поучение, - иронически отозвался Анофелес.
– Благодарение богам, завистников у меня много! Я и не надеялся никогда на такой успех.

– Чем же меришь ты размеры своего успеха?
– живо подхватил Сократ.

– Именно тобой! Ты для меня - самая убедительная мера. Ты был беден; теперь ты еще беднее. Твой плащ сваливается с плеч, твои босые ноги разъела грязь. За всю жизнь ты никогда не наедался досыта - и это пока ты жил один. Теперь у тебя на шее жена, сын, да еще эта нищенка Мирто. Твой дом наполовину развалился, от твоего ваяния остались лишь обломки камней, что валяются по двору. Старость застала тебя в большей нужде, чем та, которую я терпел в юности. Теперь - прости мою искренность, Сократ!
– ты представляешься мне бедняком, бродягой, который назойливо пристает к людям...