Солнце больше солнца

Маркел, подойдя, увидел на крыльце человека в шинели с откинутым башлыком, в барашковой шапке, у него была тёмная подстриженная борода, он потирал руки в перчатках.

– Кто на что жалуется, заходи по очереди!
– объявил он и ушёл в здание.

Первым за ним шагнул, припадая на ногу, парень, с которым Маркел в своё время учился в Саврухе в школе. Потоптавшись, переступили порог ещё несколько новобранцев. Маркелу жаловаться было не на что, пришёл он из любопытства и теперь поджидал, что расскажут побывавшие на приёме. Один за другим выходили недовольные: они говорили доктору, что "грудь от хрипа разрывается", а он, по их словам, послушал через трубочку и пригрозил наказанием за выдумку. Одному новобранцу, однако же, велел скорее возвращаться в Савруху, но не из-за хрипа.

– Гляжу, чего-то он мне в глаз взырился, потом в другой, велел пальцем веко задрать на том и на другом. Говорит: "Белок жёлтый в обоих! Высунь язык!" Я высунул, а он: "И язык снизу жёлтый. У тебя желтуха!" - передавал парень слова доктора.
– Велел: "Чтобы на других не переходила, удались откуда пришёл!" - отпущенный радостно добавил: - А ведь правда тошно мне!
– и пошёл в избу за пожитками, чтобы поспеть до темноты вернуться в Савруху.

Вышедший от доктора мужик с изумлением и восторгом объявил о хромавшем парне:

– У него вынул из ноги вот таких два корня!

Мужик выставлял указательный палец, другим пальцем отмечая половину его длины. Маркел и другие пошли смотреть хромого. В освобождённом от парт классе стояли заправленные кровати, здесь было до духоты натоплено. Парень в нательной рубахе, в подштанниках лежал на койке, согнув в колене одну ногу и задрав на неё другую, с забинтованной ступнёй. Он, самодовольно улыбаясь, рассказал так, как говорят о каком-то вдруг открывшемся достоинстве:

– У меня в подошве две корневых мозоли сидели, ступишь на ногу - хоть ори! Доктор струментом их выколупал, дырки остались - по спичке уйдёт!

– Вот бы поглядеть!
– с острым интересом сказал один из слушавших.

– Не, такое не для показа, - глубокомысленно произнёс лишённый мозолей, с важностью глядя на свою забинтованную ступню и шевеля ею.

Его спросили: чай, теперь домой отпустят? Он скис.

– Ага! На подводу солому постелят и отвезут, - произнёс насмешливо-угрюмо, сухо добавил: - Доктор сказал, послезавтра, мол, будешь бегать - семью собаками не догнать!

Санитар принёс ему котелок каши из столовой, и новобранцы тотчас пошли туда. В доме священника три комнаты были заставлены столами, в кухне повар накладывал каждому в котелок пшённую кашу, выдавал кусок чёрного хлеба и пять сваренных в кожуре картошек, посыпав их крупной солью. Никто досыта не наелся, одни принялись за взятую из дома шамовку, другие решили её приберечь. Мария дала Маркелу с собой десяток варёных яиц, сливочного масла, творогу. Он рассудил, что масло испортится, и съел его с хлебом, немного погодя съел и творог. У бабы, в чьей избе поселили его и ещё троих, выпросили по кружке кипятка. Маркела угнетало, что он покамест не вооружён: если нет внушающего страх вида, то не может быть и тона, нужного для обращения с презренными сусликами.

Вскоре недалеко от села Борового встала артиллерийская батарея. Маркела под началом красноармейца отрядили туда сопровождать реквизированных лошадей. С детства приученный к уходу за лошадьми, он быстро показал себя толковым в этом деле. Его, переодетого в шинель и в солдатские шаровары, определили ездовым в обоз пехотного полка, которому была придана батарея, дали оружие: устаревшую однозарядную французскую винтовку "гра", её штык имел деревянную рукоятку и крепился к стволу справа. Маркел расспросил знающих солдат, как винтовку разбирать, чистить.

Красные двигались к Оренбургу, в котором держал ставку атаман Дутов. Налегла зима с затяжными ранними вьюгами, с кусачими, при матовом солнце, морозами, когда оброненные конские яблоки курились парком; изо дня в день Неделяев правил лошадьми, сидя на облучке тяжело гружённых саней, и выстрелить в противника ему не доводилось.

Временами где-то впереди распалялась ружейная перестрелка, пулемёты размеренно частили отчётливым густо-негромким: та-та-та... Маркелу из обоза были видны пушки своей батареи - как они, тяжко и крепко рявкнув, одёргивались назад, - затем вдалеке, в занятой белыми деревне, подскакивали тёмные фонтанчики.

Было перед сумерками, длинная вереница саней словно пристыла к белому полю возле заснеженных стогов, впереди батарея выезжала на позицию на взгорок, и вдруг из-за него понёсся ноющий с шуршаньем звук, и шагах в двухстах справа от Маркела рвануло не то чтобы очень громко, но небывало страшно. Парень кинулся с саней влево, вдавился в снег за ними, а в воздухе опять заныло, стремительно приближаясь и шурша, и ударило в поле теперь по эту сторону, но неблизко. Лошади рванулись - ездовой, не помня себя, вскочил, ухватил вожжи и каким-то чудом осадил запряжку. Другие ездовые тоже яростно-отчаянно дёргали вожжи, орали на лошадей, осаживая их, мотали головами с перекошенными лицами, полоумными глазами.

Третий снаряд разорвался ближе к батарее, её пушки стали отвечать, потом смолкли, и стало тихо. Ездовой из давно служивших крикнул другим:

– А вы думали - конец света будет?!

Один из пареньков захохотал, как дурак, и тут же во всю грудную силу извергли взрывной хохот другие - с ними и Маркел.

На другой день, после ночёвки в селе, он улучил миг - воткнул в снег палку, привязав к ней пучок соломы, и с тридцати шагов, стоя, прицелился из своей "гра". Попал второй пулей.

32

Наступление с задержками, но продолжалось. Как-то на марше в метель, когда Маркелу были видны только сани, за которыми он держался, впереди и по сторонам застучали выстрелы. Обоз встал, вдоль вереницы саней бежал красноармеец с винтовкой, остервенело кричал:

– Завор-рачивай!

Маркел повернул лошадей вправо, они, сойдя с дороги, стали вязнуть в снегу. Сквозь ветер и густо летящие снежные хлопья прорывались крики других ездовых:

– Куда ехать?!

– Где кто - не видно!

– Войска наши где?!

– Беляки с тыла зашли!

У Маркела от ужаса стянулась кожа головы под папахой и на лице, он осадил запряжку, схватил винтовку и, проваливаясь в снег, обошёл вокруг воза. Мимо потащились развернувшиеся розвальни и тоже встали, выстрелы теперь доносились непонятно откуда, сыпало и мело так, что далее двадцати шагов всё тонуло в невиди. И вдруг у самой головы садняще пропела пуля - Маркел бессознательно пригнулся, мгновение спустя дошло: понять, с какой стороны стреляют, чтобы укрыться за санями! Несколько пуль звучно пронзили круговерть метели над возом, дёргающий за сердце посвист повторился, дважды хряско щёлкнуло по дереву - по другую сторону розвальней, и ездовой прилёг там, где был.

Выстрелы стали реже, лошади стояли смирно, осыпаемые белыми пухлыми хлопьями. Маркел лежал в снегу, мучительно напрягаясь каждым мускулом и нервом, ни о чём не думая, живя одной бессильно-надрывной тягой к спасению.

Ветер стих, открылось небо, в воздухе мелькали лишь редкие белые мухи. Парень поднял голову: вблизи стояли два воза, ездовые развернули их, собравшись было пуститься в обратный путь, но гнать коней, не видя куда, не рискнули и, как и Маркел, спрятались за санями. Весь обоз, в середине которого были розвальни Маркела, замер на занесённой дороге. К нему по полю, растянувшись в цепь, приближались солдаты, фланг цепи загибался к обозу, и ездовые закричали: