Солнце больше солнца

Казачья лава, охватившая с одной стороны полк, сминающе нахлынула, пошла свирепая рубка, слышались лязг стали о сталь, хряск стали о кость и глухие удары клинков о человеческую плоть. Сражённые падали с сёдел под копыта, полк, будто табун в неистовом смятении, устремился во весь опор туда, откуда недавно выступил в сознании силы и удачи, - на станцию Донгузскую.

Пунадин и Маркел мчались за плотной кучкой самых отчаянных, те вломились в казачий заслон и, потеряв каждого третьего, прорвались. Пунадин, а за ним Неделяев влетели на вытянувших шеи конях в открывшийся просвет, справа на Маркела скакал казак, занося шашку, - с поразительной резкостью выявилось его усатое худое, с втянутыми щеками, лицо, колющие глаза примеряли удар клинка к нему, Маркелу. Ужас исторгся из нутра сдавленно-тихим вскриком, рука с шашкой сама собой исполнила то, чему учили, - парировала удар противника; казачий клинок со взвизгом соприкоснулся с клинком Маркела, которого стелящийся в галопе конь проносил мимо, - через мгновение казак оказался позади.

"Оберегло", - радость ошеломляюще тронула сердце, но оно тут же сжалось в страхе, что оберёгшее возьмёт и покинет.

Кавалеристы осатанело топочущим потоком уходили в прорыв ещё недолгое время - казаки с двух сторон ринулись в поток и отсекли не успевших вырваться.

От полка уцелела половина. Станцию белые не атаковали, красные спешно набивались в теплушки, эшелонами отбывали в Оренбург.

36

Кавполк в Оренбурге принимал пополнения, кормили сытно. Маркела от копящейся силы затомил зуд, взгляд прилипал к санитарке обычно равнодушно-замкнутого вида, которая, шепнул товарищу Пунадин, "вдруг враз вспыхнет да как станет просеивать!" То же о ней могли сказать другие кавалеристы. Отдала она должное и претензии Неделяева на любовь, каковой предавались на чердаке казармы, в кустах около неё, в сарае для фуража. Знойное стояло лето, приятней приятного лежалось на сене.

Но явился приказ, и кавполк вместе с другими частями по временно наведённому мосту перешёл Урал, ворвался в накануне оставленную станицу Нежинскую. Была ночь с 13 на 14 августа 1919 года - начало решающего наступления красных.

Полк, в несколько переходов без боя дойдя до деревни Крючёвки, день за днём двигался вдоль речки Бурты по неубранным полям. Высокие густые колосья полны перезревающего зерна. Солнце, облака, за которые оно не прячется, и хоть бы где одна дождевая тучка.

В устоявшуюся жару приближались к завидневшемуся вдали селу. Кавалеристы нагоняли идущий цепью левее их стрелковый полк, им было приказано спешиться, отдать лошадей коноводам и, растянувшись в цепь, сомкнуться с правым флангом полка.

От села надвигался широко раскинувшийся ряд фигурок. Маркел, стоя с винтовкой в колосьях выше пояса, всматривался в наступающих. Позади него завели пальбу свои трёхдюймовки: снаряды проносились с лёгким сипением высоко над головой, шрапнель рвалась над далёкими фигурками, сея белые клубочки. С той стороны прилетел ответ: шрапнель рванула в воздухе слева, перед цепью стрелков, потом - почти над нею. Маркел лежал на подмятых колосьях, ёжась вспотевшим от жары телом, которое сейчас пронизывал противный холодок. Разрывы поспешали друг за другом, доставаясь стрелкам.

По команде пришлось подняться, идти вперёд, пшеницу сменил просо, чьи стебли вымахали выше неё, - Маркел до середины груди утопал в их море, тугие, они сопротивлялись шагу, требуя усилий.

Пушки смолкли, но стали посвистывать пули: до вражеской цепи было уже меньше версты, белые, приостанавливаясь, стреляли - "давили на нервы". Неделяев держался за убеждение, что "войну надо пройти как положено", раз уж нет никого, кто уберёг бы его от риска, найдя ему место в тылу. И теперь в знобкой дрожи он стискивал зубы - как ещё мог он бороться со страхом?

Справа от него шёл парень из пополнения, крепыш; неотрывно глядя в сторону противника, он упёр приклад в плечо, пальнул.

– Может, задел кого!
– сказал притворно непринуждённо.

Маркел с удовлетворением отметил в его голосе страх.

– Рукопашная будет?
– спросил парень.

– Будет, если надо!
– сказал Неделяев грубо.

Прошли шагов тридцать, Маркел выстрелил два раза, говорливый солдат - три. У него вдруг вырвалось:

– Кажись, стали отходить!

Пули всё так же посвистывали, Неделяев, пригибаясь, скользил взглядом по цепи белых и уловил справа тихий звук глуховатого удара, правая сторона лица ощутила брызнувшие на него капельки - Маркел невольно зажмурился. А когда открыл глаза, в первый миг не заметил солдата, лишь затем увидел - тот лежит, почти скрытый колосьями. Шедший правее него Пунадин выдохнул:

– В голову!

Белые в самом деле отходили, цепи стрелков двинулись за ними, а кавалеристам было приказано сесть на лошадей и встать в поле прикрытием, чтобы стрелков не обошла с фланга вражеская конница. Она не появилась, белые оставили село; кавполк вошёл в него, когда там уже хозяйничала пехота. Проезжавшего по улице Маркела окликнул со двора солдат, выбежал в распахнутые ворота:

– Оба мы живые, а могло быть хужее!
– отметил он факт, растягивая обожжённое солнцем лицо в улыбке, протянул руку.

Маркел, нехотя склоняясь с седла, пожал её. Солдат был житель Саврухи, звали его Николай Ещёркин, его мобилизовали вместе с Неделяевым. Николай рассказал, что с конца зимы служит в стрелковом полку, не так давно заболел тифом, отпускали на поправку в Савруху, пошла вторая неделя, как вернулся в полк. Маркел выслушал без дружелюбия, молча, и солдат спросил:

– Тебе вести из дома были? Или сам там был?

– Не был, и вестей не было.

– Так ты про Марию не знаешь?
– удивлённо и обрадованно воскликнул Ещёркин.

Довольный тем, какую сообщает новость, он рассказал, что Мария "ушла женой" к вдовцу, и тому в приданое достались лошадь, подводы, весь инвентарь, всё пригодное для хозяйства.

– Вернёшься домой, и - пусто! Чего уж хужее, - заключил Николай, с интересом следя за лицом Маркела.

– Радуешься?
– мрачно сказал тот.
– Ну, радуйся.

Тронул лошадь, поехал прочь. Ещёркин, глядя ему вслед, прошептал:

– Был ты говно, а стал ещё хужее.

Маркел думал - дожить бы до конца войны целым, а там уж он свою жизнь устроит. Самоуверенный, всегда серьёзный, на постоях в казацких избах он требовал у хозяев к поданной еде топлёные сливки; когда говорили, что нет их, не верил, грозил "проверить". Некоторые хозяйки с ним заигрывали, к иной он снисходил, а той, к которой не тянуло, выговаривал:

– Замечай разницу между коммунистом и распутником! Да и не с твоим видом предлагаться.

Всё чаще попадались хозяйки, ругавшие войну, мобилизацию, они осторожно спрашивали, что будет казакам, которые сдадутся в плен. Маркел, в чью память репьём влипло словцо Николая Ещёркина, отвечал:

– Если не сдадутся, им будет хужее.

Казаки избегали боя, кавполк, идя на восток, всё более поворачивал к югу, местность стала холмистой, ехали то в гору, то под гору. Предполагалось, что здесь дутовцы могут поднести угощение, и разведка всё время нащупывала их части.

На подходе к хутору Родниковскому полк скатывался с холма в низину, впереди округло поднимался другой холм - с него навстречу поскакали разведчики: идёт конница Дутова.

Командир приказал отойти назад, спешиться, коноводы увели лошадей за бугор, а солдаты залегли на нём, скрывшись в буйно разросшихся пырее и полыни. Противоположный холм покрылся казаками, которые разом встали, лишь всадников двадцать направились в низину: высланный на разведку разъезд. Проехав по низине резвой рысью, всадники перевели лошадей на тихую рысь, пустили их вверх по покатому склону.