Солнце больше солнца

– Давай вступай в партию! Вот и Пунадин тут, знает тебя досконально.

– Само собой! Я поручаюсь!
– одобрил Костя.

Маркела щекотнула радость.

– Вступаю!
– ответил секретарю, выдохнул растроганно: - Крепче моей клятвы нет!

35

Ещё в первые дни совместной службы Пунадин рассказал Маркелу, как вступил в партию. Душевно он стал большевиком на германском фронте, поведал Костя, потому что сколько можно сжиматься на дне окопа, слушать, как летит фырчащий фугас и ждать - от близкого разрыва тебя чуть не выкинет наружу, а после рядом упадут части человеческого тела... Большевики требовали этот пир смерти прекратить.

– Офицеров, которые мешали, мы стали решать!

– Костя многозначительно опустил веки.

Солдаты начали "сниматься с фронта", снялся и Костя, вернулся домой в город Симбирск.

– Война выпила все силы, выскоблила нутро, и я не смог записаться в Красную гвардию, - объяснил он Маркелу с проникновенной печалью, и его лицо красавца-сердцееда исказила гримаса горечи.

Родное гнездо его представляло собой полуподвал двухэтажного дома, в трёх комнатах жили отец, мать, холостяк Костя и две его младших сестры.

– Тесно не было, но окошки вровень с землёй выходили на конюшню, и перед ними непременно конский навоз пахнет.

Домом владел богатый купец, который имел лавки по всему городу и держал лошадей для развоза товаров, для поездок в деревни по торговым делам. Отец Кости, шорник, работал на купца, и сам Костя "мальчишкой стал трудиться при конюхах за какой-никакой грош".

– А прибыл я с фронта - конюшня стоит пустая. Купец мне кланяется, руку протягивает. Я думаю: та-а-ак... Хожу на митинги и слышу про такие улучшения для бедноты, что не верю. Но тут купца выгнали из дома, и нам дали три богатых комнаты на втором этаже, и платить за них не надо. Вот тогда я проник в правду революции. Новый интерес, работа мыслям... Вступил в партию и пошёл в красные бойцы.

Пунадин вспомнил об этом, уважительно беседуя с Неделяевым, новоиспечённым членом Российской коммунистической партии (большевиков), два дня спустя после налёта на обоз белых. Наступавшая тогда красная пехота не выдержала встречного удара казаков - они атаковали в пешем строю - и вернулась на исходные позиции у Нежинской. Туда, в станицу, окольным путём подался и кавалерийский полк. Две ночи Пунадин и Неделяев спали в избах, а третью встретили в поле у костра: полк был направлен по правому берегу Урала на юг от Оренбурга. Костя, Маркел и несколько их сослуживцев, вскипятив в котелках чай, пили его с сахаром, захваченным в казачьем обозе.

– Уже почти год я в партии, - сказал Пунадин, - дело важное, но трудное. Так и гляди, чтобы не осрамить имя коммуниста. Разгуляться с размахом - не-ет, не думай. А раньше я в иные разы гулял.

Сидевший по другую сторону костра кавалерист с язвочкой в уголке рта, которую он, отпивая чай из кружки, доставал языком, проговорил:

– А я не могу, чтобы не гульнуть. И тогда уж пью, пью - а надо ещё. И никто меня не окоротит.
– Лицо его сменило виноватое выражение на самодовольное.
– Потому не вступаю в партию, - произнёс он тоном как бы жалобы на ранение.

Маркел долил себе в кружку чая из котелка, сказал веско:

– А моей голове не нужен хмель!

– Потому что у тебя мечты и мысли!
– сказал Пунадин с видом несомненно знающего то, о чём говорит.
– У нас с тобой - идея мирового господства.

– Господство!
– подхватил кавалерист с болячкой в уголке рта, тронул её языком.
– Я когда ехал с германской войны, в Самаре на станции помог шлёпнуть офицеров. Отвели их за рельсы, за запасной путь: четверо их было. Раздеты уже до белья, а стояли никольские морозы. Солдат, заводила, шея толстая, как у тебя, - рассказчик улыбнулся Маркелу, - говорит офицерам, чтоб сняли подштанники. У самого в руке кольт. Офицер ему: "Это скотство!" А солдат: "Господство, ага, ваше было, а теперь оно будет без подштанников!" - кавалерист рассмеялся воспоминанию.

– Офицер снял?
– спросил Пунадин.

– Не-е, руками вцепился! Солдат его из кольта в живот, чтоб для чувства. И каждого - в живот. А потом по второму разу.

– Эх, вы!
– Костя пренебрежительно усмехнулся.
– Убить - ерунда, когда они у вас в руках. А заставить их, чтоб подштанники сняли, вы не смогли.

Рассказчик, оправдываясь, бормотнул:

– Да мне оно... не я затеял.

Маркел подумал о нём: услышал слова "идея мирового господства" и вспомнил подштанники убиваемого офицера, доволен, что к месту рассказал. Вот умишка! Насколько же он, Маркел Неделяев - со всем тем, что он понимает и мысленно видит, - отличается от этого парня и остальных таких же! а их ведь не полк, не дивизия, не армия. Их больше! Они всюду. Если им передать сказанное Москаниным "Верить в овладение великими силами, мысленно видеть их действие - значит видеть маяк" - что они смогут понять, сколько им ни толкуй?

Пунадин поумнее. Наврал, будто давно сам сообразил о всемирно страшном оружии. А почему наврал? "Потому что скумекал, какие высшие идеи услышал от меня, почуял, к чему они приведут", - сказал себе, упиваясь гордостью, Маркел. И было хорошо оттого, что Пунадин знает ему цену - ну, хотя бы десятую долю цены, - однако же обижало, что другие не ведают, кто он таков. В полку немало владеющих оружием лучше, чем он, и даже гораздо лучше, немало более сильных, ловких, сноровистых. И никому невдомёк, что зато он, по своему сознанию, может быть, единственный солдат будущего.

Таким неведомо-особым солдатом, таящим в себе своё заветное, он жил общей походной жизнью, в то время как полк вновь переправился на левый берег Урала, занял посёлок Меновой Двор, а два дня спустя, под вечер, втягивался в большую деревню Карачи. Неделяев, глядя вперёд на галопом уносящихся из деревни казаков, проезжал мимо сарая, крытого соломой, и вдруг краем глаза заметил за его углом всадника - тот целился из винтовки. Пуля свистнула чуток раньше хлобыстнувшего выстрела - едва не задела левое ухо Маркела. Он с опозданием пригнулся к шее коня. Стрельнувший казак повернул за сарай, умчался задворками. Из-под фуражки потёк пот, от него защипало в глазах, грудь изнеможённо потянула в себя воздух. "Оберегло", - беззвучно шепнул Маркел, в неком трепете прячась от мысли о том, что именно оберегло его: было страшно, что оно отвратится, если начать вникать.

После коротких стычек с белыми полк занял станцию Донгузскую, где в изобилии достались трофеи: новенькая амуниция, множество подков и плоских гвоздей для них - ухналей, походная кузница, а также запас пшеничной муки, копчёного мяса.

Душным, с тучами на горизонте, днём кавполк выступил из Донгузской далее на юг в настроении, которое навеяли трофеи: враг не в силах биться и бежит. Ехали шагом, оставляя слева в полутора верстах деревню, которую должны были занять батальон стрелков, кативших на подводах со станции, и другие подразделения с двумя пушками.

Однако стрелки запоздали, они ещё только приближались к деревне, мимо которой уже проехали далеко вперёд кавалеристы, и вдруг из неё, где, по словам разведчиков, час назад никого не было, вынеслись казачьи сотни. Отрезав кавполк от Донгузской, казаки, забирая вправо, помчались по ходу полка, стремясь охватить его. От деревни на рысях стали приближаться две двуколки с пулемётами и шеренга конников. Конница белых показалась и перед полком, накатывая из-за всхолмка с ветряной мельницей.

Командир приказал: крутой разворот назад и - на прорыв в Донгузскую. Полк потерял построение, обращаясь во вспугнутый табун, всадник наталкивался на всадника, ржали, всхрапывали поднимаемые на дыбы лошади, удила раздирали углы их ртов, земля и воздух сотрясались от топота копыт, в который встревали людские крики, и властно, ничем не заглушаемые, постукивали выстрелы.