Сталинка

Скрипнула дверь.

– Вот, тебе с собой огурчики, укропчик...

– Мам...
– Михаил первый из сыновей женился, тогда остальные трое ещё жили вместе с Евдокией. И когда Татьяна вошла в их семью, как называть свекровь вопроса просто не возникало. Если взрослые парни кричат во весь двор: "Мам, открой, это я!" То стуча в те же ворота с той же целью, кого же ещё звать?

– Мам, ответ-то написала?

– Нет.

– Как же? Они же не знают, ничего не знают...

– Что же я напишу? Ты же читала? Как буду объяснять, почему сыновья жили со мной, а дочери в детском доме?

– А вот как есть, так и написать...

– Длинно и путано... оправдываться придётся. А раз оправдываюсь - виновата. Зачем тогда? Так только виновата, а то ещё и выкручиваюсь. Опять без вины виноватая! Теперь уже ничего не изменишь. Всё у них хорошо и... слава Богу! Да и подтвердить мои слова некому.

– Так в Корсаково...
– Евдокия жестом остановила невестку.

– Мама моя, бабушка Агафья, которую дочери помнят, умерла. А правду знала только она, да свёкор твой, муж мой - Костя. Пока жив был, тайно носил в Корсаково продукты, деньги. Чем могли, помогали. А потом выходит, пропали бесследно, бросили девочек. Как я это им объясню, беглая преступница...

– Ну, пусть письмо полежит, может передумаете... или я напишу... за вас.

– Пусть полежит. - И стала укладывать в сумку укропчик и огурчики.

Вечером Татьяна пересказала мужу содержание письма.

– Думаю, мать напишет ответ без нас. А вот когда решится?
– Михаил пожал плечами: - Не знаю. Может завтра. Может через месяц.

– А если вообще не решится? Ведь они её виноватой считают! И не знают, как всё было на самом деле!

– Захотят узнать - приедут. Не буду я эту рану матери бередить. Спрошу, а там как она решит, так и будет. Натерпелась, хватит. Вдруг сердце не выдержит? А так убедилась, что они живы, здоровы. Всё у них путём. Пусть сами решают: нужна им мать или нет... как бы там ни было.

– Есть ещё один момент... Ты, не сочти меня меркантильной. Вопрос не о какой-либо выгоде...
– Татьяна замолчала, похоже, не знала, как продолжить разговор.

– Тань, ты о чём? Наследства великого у матери нет...

Она перебила мужа:

– Самое главное наследство - это род, родословная. Прутику одному - попробуй, приживись! А дереву с сильными корнями - и ураган нипочём.

– Тань, хватит. Устал я от этого разговора, да и дел завтра много. Телевизор посмотрю и спать.

– Помнишь, мать про клубки с фамильным золотом рассказывала?

– И что? Ты сама подумай, сейчас пристану к матери - где золото, где? Что она подумает?

– Бабушка Агафья умерла.

– Вот именно.

– А клубки не просто с золотом, там перстень с зубцами, как на картине. Забыл?

– Помню я. Ну и что? При теперешней власти...

– Да при чём здесь власть? Мы же не общественного признания требуем, нам для сыновей это надо! Чтобы знали кто они такие, что не без роду и племени! Вместе с фамильным золотом, должны быть какие-то бумаги спрятаны. Наверняка подтверждающие родословную.

– Дом бабушки Агафьи ещё, когда мать ребёнком была, какие-то бандиты обыскали. Не нашли. Да и столько времени прошло. Мало ли кто там ещё пошарился, уже после её смерти?

– Что в доме нет, это понятно.

– В огороде, вроде прятала. Так его сосед перерыл. Я когда после армии заезжал, слышал рассказы, как сосед бабушке Агафье картошку копал. Где ж теперь искать?

– Есть одна мысль. Помнится, мама рассказывала, что проследила как-то твою бабушку Агафью, когда она ходила к берёзе, где тайно похоронила своего мужа.

– Она всю жизнь, каждый год туда крадучись ото всех ходила, - грустно вздохнул Михаил.

– А с чего вдруг крадучись? Ведь столько времени прошло, да и все в Корсаково всё равно знали, что мужа её повесили, а она его похоронила. Ни для кого не секрет. А она всё одно это место в тайне хранила. Почему?

– Почему?
– насторожился муж.

– Да потому что в его могилу, или рядом где-то и перепрятала те клубки с фамильным золотом и родословными бумагами!

– Может, конечно, быть и такое.

– А куда ж ещё? Сам подумай? И теперь это место только твоей матери известно.

– И как мне её об этом спросить?

– Надо подумать. А то и вправду решит, что за Бог весть каким богатством охотимся! Ну и девчонки, сёстры твои, должны бы знать кто они такие родом.

– Как ты себе это представляешь? Пусть мать сама... как хочет... когда писать и что писать. Только такое она писать не будет. Вот если увидятся, то, конечно, обязательно расскажет. И как начать такой разговор? Если мать сама начнет, а я... не обещаю.

– Почему?
– удивилась Татьяна.

– Сама подумай. Я бы не смог написать. Ну, или долго тянул. Другое дело, если бы жили её дочери плохо, или болели, чтобы помощь требовалась. Она бы и писать ничего не стала, сразу бы поехала!

– Нет!

– Ты мать плохо знаешь! Говорю же - поехала бы!

– Зато уголовно процессуальный кодекс хорошо знаю. Срок давности приостанавливается, когда осужденная в розыске. И как в милицию попадет - снова суд. Да плюс за побег, да плюс за подделку и использование подложных документов.

– Так ведь лет-то сколько ей уже?

– Всё равно - суд.

– Не узнать её теперь, постарела.

– Представь, приедет в Корсаково Евдокия, которую все там знают как Ольгу! И историй таких там тоже не миллион. Думаю, суток не пройдёт - участковый явиться.

– Я же не про Корсаково, девчонки живут совсем не там!
– перебил муж.

– Ну да, да... ты прав. О другом я. Хотя, всё равно рискованно. Да и им... хорошего, если она в милицию попадет, мало.

– Хм... Мало всем не покажется, - согласился с женой Михаил.

– В самом деле, как умудриться рассказать коротко и понятно такую непонятную сложную жизнь, чтобы поверили? Скажут: явилась, не запылилась, когда выросли, а когда в детском доме горе мыкали, что ж не приехала?
– рассудила Татьяна.

– Может коротко сказать: не доехала бы, в тюрьму села, расстреляли бы, - подумал вслух Михаил.

– Так и не доехала. К ним же, в Корсаково направлялась, когда с подножки вагона зимой прыгать пришлось! Ой, как подумаю... жуть. Не прыгнула бы, не нашёл бы её твой отец, не было бы тебя...