Сталинка

Михаил всё-таки накапал матери корвалола. Она выпила, промокнула белым платочком слёзы.

– Отец ещё что-то говорил, но в память врезались эти слова. И ещё, будто сильно ветер загудел. То ли правда так сильно дул, то ли мне от невыносимого переживания казалось. Накинули на отца петлю, Семёныч примерился к табуретке, мать прижала к себе наши лица, чтоб не видели... Но я всё понимала и... не могла не смотреть. Это были последние минуты жизни моего отца, твоего деда. Иногда ночью, вдруг эта картина встаёт перед глазами, и я включаю свет, чтоб исчезло мучительное видение.

Ольга некоторое время молчала, Михаил не торопил мать. Он давно перестал метаться по комнате, просто сидел напротив неё.

– Может не надо пока больше?

Она покачала головой:

– Второй раз по тому же месту - только больнее будет. Потом Семёныч подогнал подводу.

– Влезай, - ткнул маму, посадил нас с сестрой. Мама, молча, покачала головой, и пошла пешком.

– Не кочевряжься! А то и сама за супружником последуешь!

Подъехали к нашему дому. Семёныч подождал пока мы вошли в дом, протиснулся следом.

– Что, - говорит, - думаешь, за так жисть твою и соплюх энтих спас? Не я, лежали бы рядком с другими под той берёзой. Так что, обещала оказать помощь - придётся раскошелиться.
– И осмотрелся как у себя дома. Чего ещё утром не утащил? Мама села на стул, сложила на коленях руки и уставилась куда-то в одну точку. Печь давно протопилась. Дом выстыл. Мы с сестрой, не раздеваясь, сели на диван. А Семёныч собирал все, что только можно было вынести из дома, и таскал на телегу.

Я не узнавала свой дом. Ещё утром на столе поблескивал самовар и я любовалась рисунком на своей чашке.

– Ну, что? Вроде всё.
– Семёныч огляделся вокруг. И вдруг увидел над притолокой входной двери, на полке лежали три клубка шести. Попробовал достать, но клубки упали на пол и раскатились по комнате.
– Ладно, носки своим соплюхам свяжешь.
– Хлопнула за Семёнычем дверь, мать, молча, растопила печь. Кивнула мне - следи. Сняла с кровати простынь, свернула её, забрала лопату и вышла со двора. Не было её долго. На печи согрелась вода, я напоила сестру. Вернулась мама ночью. Этой же ночью на улице выпал первый снег.

С тех пор каждый год на Покров день твоя бабушка ходит к одинокой берёзе на краю Корсаково. И разговаривает с ней, будто та живая. А берёза голыми ветками машет, шорох слышно такой, словно шепчем что в ответ. Я как-то подсмотрела за матерью, даже мороз пробрал.

Более двух лет миновало, как вдруг приехали милиционеры, даже некоторые вещи в дом вернули. Того самого Семёныча привезли. Собрали всех скопом, и давай спрашивать: не вспомнит ли кто эту личность? А он по-прежнему в кожанке и хорохорится. Вот и пойми бандит он или властью поставлен? Но твоя бабушка меня и сестру спрятала. Ведь тогда в Корсаково более десятка вооруженных людей наведывалось, ни один изверг Семёныч. Укажешь на него, а дружки придут и опять нам кровью умываться. А у каждого за спиной семья, дети. В Корсаково так и сочли, что это дело рук Советской власти. А уж что они там меж собой выясняют - поди, разбери? Вещи кто какие признал - разобрали. А указать на этого Семёныча никто не решился.

Ольга замолчала. Она смотрела на сына и искала подходящие слова, чтобы хоть немного успокоить его.

– Я... я этого так не оставлю, мама.

– Знаешь, я как-то прочитала в книжке про самураев, возможно, не точно запомнила, но мне эти слова помогают: "Помолитесь о душах врагов ваших - ибо не знают они, что уже мертвы". Вот и твоя бабушка, о какой справедливости или мести могла думать, оставшись одна с двумя малолетними детьми на руках? А какие времена были? Ты из книжек знаешь, а я их пережила. Твоя бабушка меня и мою сестру вырастила, выучила. У нас дети, её внуки. А ударилась бы в месть - погубила бы всё потомство. Да и дед твой на краю могилы велел ей: детей сохранить! И она строго следовала его наказу!

"Для начала надо разобраться по существу вопроса, - думал Михаил.- Может в архиве какие-нибудь сведения сохранились?" И направил туда запрос. Ответом была та самая четвертушка бумаги в конверте. И теперь кое-как дождавшись назначенного дня, Михаил торопился к памятнику Сурикову.

На лавочке высокий, худой человек, склонившись к асфальту кормил голубей. Птицы топтались по его начищенным до блеска туфлям, и хватали крошки прямо из рук.

– Здравствуйте. Вы Феофан Савельевич?

– Здравствуйте, уважаемый Михаил Константинович!
– распрямился старик, привычным жестом отбросив со лба седую прядь.

Михаил ожидал увидеть тщедушного старичка, а этот человек, хоть и был далеко не молод, однако выглядел собранным и подтянутым.

– Да. Я Бобыкин Феофан Савельевич, бывший особо уполномоченный по территории Дзержинского и Тасеевского районов. В настоящее время в силу возраста на добровольных началах продолжаю трудиться инспектором в спец. фондах, веду бумажную работу.

Бобыкин встал, и некоторое время всматривался в лицо своего визави. "В своём возрасте он ещё не носит очки", - подумал Михаил.

– Вы располагаете временем?- поинтересовался Бобыкин.

– Да, конечно!

– Тогда слушайте. Должен вам официально сообщить, что в селе Корсаково Тасеевского района в октябре тысяча девятьсот двадцать седьмого года никаких следственных действий не производилось, а значит, обысков и изъятий имущества тоже никто не производил.

– И... это всё, что вы хотели мне сообщить?

– Хм. Не спешите, молодой человек, не спешите. И так не успеете оглянуться - жизнь минует, как сон, как утренний туман. А уж сегодняшний вечер ... или вы заняты и спешите?

– Нет, я никуда не спешу. И буду очень внимательным слушателем.
– Удивление - это маленькая толика того странного впечатления, которое производил Бобыкин. Ещё и этот романтический флёр...

– Рассказ будет долгим. Как я вам писал, в двух словах изложить не получится.
– Феофан Савельевич осмотрелся по сторонам:

– Если вы не против, можем прогуляться по аллеям. Мне кардиолог прописал перед сном пешие прогулки.

Они бродили по аллеям. Говорил в основном Бобыкин. Изредка Михаил о чем-то спрашивал его. Иногда Бобыкин замолкал: то ли вспоминая, то ли просто набирался сил.

– Феофан Савельевич, может, в кафешке присядем?
– Опасаясь утомить пожилого человека, предложил Михаил.

– Нет, нет! Спасибо. Так поздно я не ужинаю. Сидеть в духоте - тоже без пользы. Да и дома меня никто не ждёт. Так что, я продолжу, с вашего позволения.