Сталинка

– Убийца ты. Сиди, не вякай, - цыкнул на Евдокимова.
– А ты Левин, пошли со мной.

Левин, сидевший в углу, прямо на четвереньках кинулся вон из камеры. Возле дверей подскочил, и чуть не бегом ко мне в кабинет.

У меня, было, мелькнула мысль, в Евдокимове мой подследственный узнал своего деверя Кокорина. Опять же, откуда ему тут взяться? Чтобы вот так лоб в лоб столкнуться? Но чего же тогда, так испугался Левин? Евдокимов был в форме. Мало ли что могло трусливому Левину в голову втемяшиться? Тут важно правильную линию допроса выстроить. Вот я и спрашиваю:

– Так что же вы, гражданин Левин, не желаете сотрудничать со следствием? Придётся назад в камеру отправить.
– И делаю вид, будто собираюсь вызвать дежурного.

– Да я же... как же? Я прям в камере... я же все сказал!
– захлёбывался собственными словами Лёвин.

– Так, повторите чётко и ясно. И хватит трястись! Ничего с вами в моём кабинете не случится.

– Говорю спокойно, наливаю воды в стакан. Левин пьёт, зубы о край стакана стучат. Наконец решился:

– Милиционер, с которым вы в камеру прийти из... из... изволили, - и вдруг так неистово икать начал, - это Федот Семёныч Кокорин, брат моей жены. Евоные энто вещи все. И ружо ево. Хоть и у самого спросите.

– Повторите ещё раз, - я не верил собственным ушам. Это ж надо было им оказаться в одно время в одном месте?! И только много позже узнал, что никакое это не совпадение. Уж одному-то из них, точно, надо было.

Не буду вдаваться в кропотливые подробности следственного процесса, скажу только, что слова Левина подтвердились. Не от желания свалить вину на первого встречного, а от истинного страха выложил он всю правду. А бояться ему, правду говоря, было чего.

Да, Евдокимов ни случайно ночью оказался в нашем отделе. Фамилия сестры Евдокимова по мужу - Левина. Вот она и прибежала к братцу предупредить, что вещички его, спрятанные у них на чердаке, милиция изъяла. И муженька её задержали, а у него, известное дело, тёпленькая водичка в попе не удержится. Так что как пить дать, сообщит, что изъятые вещи принадлежат дорогому братцу. А в таком разе чего ожидать можно? Вот братец и решил, что мёртвый Левин лучше живого, потому как никому ничего не скажет. Ну, остальное, сами понимаете, дело техники, как теперь говорят. Что ночью дежурный один в отделе, кто ж из работников не знал? Евдокимова в форме, при удостоверении дежурный впустил без опаски. Застрелил дежурного, осталось найти ключи от КПЗ и пристрелить Левина. Вот именно этого Левин и боялся. Знал свою жёнушку и братца её. Ну а там, ночь, темень, никто ничего не видел, никто ничего не слышал. Ищи ветра в поле. Однако на его голову я в отделе ночевать остался. И Левин, понимая, что единственный способ избавиться от такого родственничка - это опознать его. И он опознал в Евдокимове брата своей жены Какорина.

А в Евдокимова Кокорин превратился в октябре тысяча девятьсот двадцать седьмого года. Вместе с двумя другими своими подельниками, встретили на глухой просёлочной дороге трёх милиционеров, убили их, раздели, забрали документы и направились в поселение Корсаково Тасеевского района. Там устроили форменный грабёж и ещё пять смертей на их совести - местные жители. В их числе ваш дед. Так что власть в смерти твоего деда винить не приходится. Это главное, что я счёл нужным вам сказать.

После расстрела дежурного этим делом занималась целая группа следователей. У каждого был свой эпизод. Я хотел довести до финала линию Левина, так ли он прост, как оказывает себя? И вот настала пора предъявить изъятые вещи для опознания. Ведь Кокорин ни в какую не говорил когда и кого ограбил. А подельников своих на обратной дорожке, там же где и милиционеров, в спину расстрелял. Так что никто ничего, кроме самих потерпевших, сказать не мог. А потерпевшие считали, что это Советская власть такое творит, а раз власть - кому жаловаться? Да и потерпевших ещё надо было найти. Чьи вещи? Не известно. И тогда решили предъявить их в Корсаково для опознания. Да и самого Кокорина может кто-нибудь опознает. Так потерпевших установим и вину его докажем.

Опыта у нас тогда было маловато, какие мы следователи? Так, житейской смекалкой брали. И вот тут мне придётся виниться перед вами. Я отрабатывал линию Левина в этом деле. И искал, вдруг кто-нибудь из жителей опознает этого человека, как соучастника. Рассуждал так: Кокорин привез награбленное ни к кому-нибудь, а к Левину, так, может, не привёз, а вместе привезли? И потом, они родня, алчны оба, хоть и каждый по-своему. И пока я занимался с Левиным, другой милиционер проводил опознание вещей.

Когда предъявляли вещи жителям Корсакова, то некоторые детские и взрослые вещи, не могу сказать какие, опознала Агафья Грунько, то есть ваша бабушка. А вот ружьё она не опознала. Тогда я подумал, что значит, это ружьё кому-то другому принадлежит. И уже вернувшись в отдел, взял завернутую в мешковину, как я думал, бельгийку, чтобы сдать на хранение и на ощупь почувствовал неладное. Вместо бельгийки оказалось завёрнутым дробовое ружьё с рассверленным стволом двадцать восьмого калибра. Тут мне стало понятно, почему ваша бабушка не опознала его. Подменили, будь они не ладны! Такое ружьё - это большой соблазн для понимающего человека и тогда, и сейчас ценность не малая. И вот оно похищено. Все, кто ездил с нами на опознание вещей в это время находились на месте, в отделении, никто ещё домой не уходил. А ружьё, это не червонец, во рту не спрячешь. Да и в Корсакого его не опознали. Выходило, подменили перед самым опознанием. Но кто?

Сколько не искали, ни ту "бельгийку", ни виновного так и не нашли. Однако меня не переставала мучить мысль, что "бельгийку" украл мой подследственный Левин. Перед началом опознания он отпрашивался по большой нужде. А куда в той местности? Только в кусты недалече. Присматривал за ним солдат, но видимо не очень тщательно, лишь бы не сбежал. Левин мог выкрасть ружьё и спрятать в лесу.

Позже Левина освободили, учтя его добровольную помощь следствию, и тот факт, что он указал на опасного преступника. Так что Левин вполне мог вернуться и забрать спрятанное ружьё.

Федота Семёныча Кокорина, виновника тяжких испытаний, выпавших вашей семье, приговорили к расстрелу и конфискации имущества. Приговор приведён в исполнение. Я лично держал в руках справку о исполнении приговора. Семья его, скрываясь от ненависти односельчан, рассеялась по свету. Искать их я не стал. Но к Левину наведался, в надежде найти "бельгийку". Однако тоже тщетно. Право не знаю, стоит ли рассказывать не очень красивые подробности?

– Давайте уж как есть.
– Пожал плечами Михаил.

– Ну, как есть, так как есть. Когда я смог вырваться из суматохи дел, то Левина в живых не застал. Случилось то ли невероятное, то ли то, что и должно было произойти.
– Бобыкин чуть заметно усмехнулся краешком рта. И продолжил рассказ.

– Как-то в лютые морозы Левин отправился на двор и провалился в нужник более чем по колена. Вылезти оттуда сам не смог, поскольку на голову свалилась доска с крыши, вот он так и стоял в дерьме без памяти, привалившись к дощатой стенке пока домашние ни хватились. А хватились они не скоро. Картина предстала им та ещё: стоит их батюшка за стенкой нужника, в том месте, где крышка поднимается, чтобы отчерпывать накопившееся добро, сверху доской прихлопнутый. И хоть не утоп в дерьме, как Федот обещал, однако же всё одно туда попал. Вытащили, в баню, отмыли, а вот ноги, потом доктор говорил, резко отогревать не надо было. Отрезали ему их врачи. Но пошло заражение и Левин помер. Приехал я, значит, покрутился, потоптался на том месте, где он провалился, но мороз, что поделаешь? Пошёл в дом, погреться, заодно с хозяйкой поговорить. Подумал, жена его должна что-нибудь знать. Увидел её и тут же слова Левина вспомнил, про его страдания...
– Бобыкин вдруг как-то засмущался, замялся, но всё-таки продолжил.

– Теперь уже была она не первой молодости. Но я скажу вам, мало найдётся мужчин способных устоять супротив такой стати. Глазищи чёрные блестят и не понять, то ли молнии метать собрались, то ли смеются, кофточка на груди вздымается так, что дух захватывает. Повернулась ко мне спиной и прошлась вперёд, приглашая войти. Ну... я тогда молодой был, и уж ежели в теперешние свои годы как вспоминаю, так дыхание перехватывает. А тогда... что и говорить. Шаг шагнула - юбка в одну сторону, ещё шаг - в другую... Кое-как взял себя в руки, спросил, мол, не знает ли она что-либо про ружьё, которое хранил её муж похоже, что за нужником?

– Отчего же, - говорит, - не знаю? Там и хранилось. Достали мы тогда то ружьё.

Я уж было обрадовался, нашлось! Но, не тут-то было.

– Когда мужу ноги врач решил отрезать, я чтоб спасити его, ружьё это продала заезжим людям. Кто такие - знать не знаю. Деньги все на его лечение потратила.

– Не помогло...
– посочувствовал я ей. А она:

– Отчего же?

Я, помниться, на месте подпрыгнул. Даже про её красоту вроде как позабыл. А она продолжает:

– Мужу моему не помогло. Помер он. Но за те деньги, врачи всё силы к его спасению приложили, и боль уняли так, что не мучился он в последние свои часы. А вот мне очень даже помогло. Живу в почёте и уважении среди сельчан. У нас тут ничего не скроешь. Вон семья брата... поди отыщи их на Российских просторах? А мне никто глаз не кольнул. Дом хороший, хозяйство. Опять же - Бог не обидел, - и руками по талии и бедрам себя так огладила, что у меня пот на лбу выступил.
– Сами подумайте, куда мне бежать? Что за жизнь на чужбине? Кто мне там дом построит и хозяйство справит? И всё из-за ружья, которое как пришло так и ушло.