Стихи

[25.08.91]

КОНЕЦ СЕНТЯБРЯ

Ветер ворошит золу, но погас огонь. Льют уже который день серые дожди. Мокрый желтый лист упал на твою ладонь. Катится к концу сентябрь, и вестей не жди. Манит за собою вслед караван гусей. Осенью всегда тебе хочется уйти. И дорога ждет тебя и твоих друзей, снятся в шелесте дождя дальние пути. Все, что слышал в сказках ты, множество чудес где-то за порогом там, за речной волной. где свернет тропа твоя в Вековечный лес, оглянись в последний раз — дождь звенит струной. Ты уходишь в темноту, след твой дождь сотрет, но сильнее всех невзгод и любого зла будет на пути твоем мысль, что где-то ждет дом уютный, в очаге теплая зола. И из сущности твоей, как из корня — вверх вырастет иная суть, новые черты. В битвах, в тяготах пути став сильнее всех, дом спасая и очаг, мир спасаешь ты. Но об этом не прочесть в мокнущей листве, только тень тревог крылом разрезает дождь. Серебрится слабый след в жухнущей траве, но весна еще придет — если ты дойдешь.

[27.08.91]

«Эту тяжесть бессонницы дикой…»

Эту тяжесть бессонницы дикой сколько раз мне еще пережить, обмирая от детского крика, в темноте бестолково кружить. Пить не пьет, а качаешь — смеется, а в кровати встает и кричит. Под губами горячая бьется пульса нить на виске и стучит. Заболела? Голодная? Пучит? Вновь в бессилии слезы глотать. Что тебя бессловесную мучит — ты еще не умеешь сказать. Упаду на кровать как-то боком, на минуту закрою глаза, и раздастся знакомым упреком новый крик — не бросайте, нельзя. Прокляну все на свете — в горячке оттого, что никак мне не смочь на себя принимать все болячки чтоб не мучали сына и дочь. И на вахту ночную готовясь, наяву грезит глупая мать: хоть сегодня-то я успокоюсь, хоть сегодня удастся поспать…

[25.09.91]

«Сквозь лес и туман приближаясь…»

Сквозь лес и туман приближаясь, в ночи электрички стучат, и дрожью стекла отражаясь зовут не в дорогу — назад. Чтоб в этот туман окунуться, умывшись росой ледяной, дойти до платформы, вернуться, себя обгоняя, домой. Как сил непонятных основа, в унылости мокрых берез, над домом проносится снова морзянка далеких колес. И я повинуясь привычке узнаю по отзвуку звук: вот скорый, а вот электрички, товарного медленный стук. И вновь тишина — и тревога, и эху внимает земля, бежит в неизвестность дорога — и снова на круги своя.

[25.09.91]

ОБЕРОН

Удары горестны сердец — прошли как сны три сотни лет. Ты не вернулся, наш отец, и ветер стер с камней твой след. Твои тяжелые шаги затихли в грохоте веков… Что увело тебя — враги? А может ты увел врагов? Оставив славу, трон и рать куда ушел ты — вновь один? Нам больно меч твой в руки брать, в нем серебро твоих седин. И рукоять тепла его, но карты вечные молчат ни сна, ни вести — ничего… Ты не придешь уже назад. Но мы не верим тьме ночной, и тень меча вдруг зазвенит в ночи натянутой струной, к тебе протягивая нить. И в красном камне лабиринт горит огнем души твоей и крови, что всегда звучит в сердцах покинутых детей. Пусть не однажды век пройдет и веком сменится опять, но Колвир вечен, Эмбер ждет, и мы клянемся тоже ждать.

[11.91]

ЕЩЕ РАЗ

телефонное братанье словно новый вид любви, шорох, треск и бормотанье оборви — и позови! Говори про все на свете смейся, злись и спорь опять. Провода качает ветер, угрожая оборвать. Тонкой нитью ненадежной снова связаны с тобой, Нереальны, невозможны голоса — и твой, и мой. От смятенья до смущенья, повторяя старый путь, как планет перемещенье — нас несет иная суть. Все как прежде, все иное честность, верность, слезы, спор… Между мною и тобою — вечный светлый Валинор…

[13.12.91]

«Закрой глаза и в телефоне…»

Закрой глаза и в телефоне поймай живую нить судьбы, как птицу сбитую в ладони, как в сказке призрачную быль. Замри на миг, прими биенье того, что отдано тебе, прими мое прикосновенье и возврати его ко мне. Не рви узор неясный, тонкий, как на ладони линий сеть, и в тишине застывшей, звонкой попробуй все-таки успеть успеть сейчас, пока не поздно, пока не пробил час иной, в мертвящем воздухе морозном вернуть живого лета зной, вернуть, но вовсе не вернуться, а вместе, об руку шагнуть вперед — где — пусть! — пересекутся моя тропа и вечный Путь. И отпусти себя со мною, и возврати себя себе, поверь в решенное судьбою и не перечь своей судьбе.

[17.12.91]

TERTIUS GAUDENS

Протяни ладонь открытую врагу, пробил час уже и сорвана печать. Сколько ты терял в бою и на бегу, попытайся путь сначала свой начать. Посмотри в глаза и меч свой опусти, не для боя силы ты свои берег… К этой встрече вас вели судьбы пути, к перекрестку и слиянию дорог. Ты так долго шел, дойди же до конца — слышишь звук струны в сиянии огня, слышишь — вместе бьются горячей сердца, и душа твоя касается меня. Здесь запреты сняты, гаснет слово «нет», здесь единство больше дружбы и любви, только вместе мы увидим звездный свет, дай мне руку, стань собою и живи!

[12.01.92]

ВСТРЕЧА

Теплая рассыпь огней, как ладонь, сон повторенный, растущая явь… Милая, славная, добрая — тронь, боль мою вечную снова убавь. Земля касается едва и принимает самолет, Москва, извечная Москва — опять окончился полет. Движется улиц светящихся сеть, ниточка к сердцу — Тверская к Кремлю, и очень важно запомнить, успеть и непременно сказать, что люблю… И в укоризне ты права, и в всепрощении безмерна, Москва, извечная Москва, во мне ты пульсом бьешься мерно. Примет привычная к толпам меня, но отличит все же блудную дочь, среди других, подгоняя, маня к ней прикоснуться — московская ночь. Ты мне — как пристань кораблю, ты для меня всегда жива, я вновь шепчу тебе — люблю, моя извечная Москва!

[12.01.92]

УЛЕТАЯ

Ничего не обещаю, равнодушно вниз гляжу, я прощаюсь и прощаю, потому что ухожу. Не хвалите этот город в свете северных небес, он так холоден и горек, он рассыпался, исчез, может статься он прекрасен, и кляну его я зря, но навеки путь мне ясен из него — из января. В сквозняках аэродрома, в сетке скрещенных антенн, я уже почти что дома… Беломраморный Роден, я постигла, что рукою холод камня не согреть, и к знакомому покою рвусь сквозь бури улететь. На десятом километре набирая высоту, я увижу в звонком ветре непогасшую звезду. Как всегда не пожалею ни о чем и никогда. Я смогу и я успею, я прорвусь сквозь холода. Расстоянье не помеха, и судьба мне не указ… Звезды отблеск, только эхо этот мир создавших глаз.

[12.01.92]

ПЕСНЯ

Ты знаешь, что еще не кончена Игра, и долгий длится день, и ночь тебя тревожит, и ветер, с гор слетев, шепнет тебе: «Пора!», и, падая, звезда исполнит сон, быть может. Сквозь дерево клинков прорежется мифрил, из языков огня владыка Махал встанет, и не фонарь горит в венце, а Сильмарилл, и Мелькор в темноту души твоей заглянет. И призрачная вязь тенгвара на мече, и станет алтарем вдруг камень придорожный. Ты чувствуешь тепло ладони на плече, но видишь только тень, взглянув неосторожно. Из горьких трав венок замкнет в кольцо огонь, при звуках языка неведомого вздрогнешь, и ледяной воды дотронувшись, ладонь сотрет твое лицо, и ты его не вспомнишь. И будешь разбирать упрямо письмена, покуда не поймешь, как часто сердце бьется, и прозвучат в ночи, как песня, имена, и новая звезда в ладонь тебе сорвется. Ты позабудешь час, назначенный судьбой, в застывших небесах день году равным станет, все кончиться, но все останется с тобой, взгляни назад — и тень незримо рядом встанет.

[6.08.92 — 25.08.92]

ИРИСЫ

Зажигали солнце — до смерти пугали, Маленькие дети руки обжигали. Не разбудит память знамя звездной ночи — лунный свет ослепит, душу заморочит. Приходили гордо — свысока глядели, от тяжелой рати струны гор гудели. Не отряд, не войско, а бессмертных стадо, в чьих глазах сияет слово Манве: «Надо!». Проходили мимо — руки не марали, но горели души, дети умирали. И бежали быстро темными лесами вестники несчастья с горькими глазами. К северному ветру губы припадали, и скользили тени, где враги не ждали. Принимал гонцов он на траве зеленой. Дети танцевали, зеленели клены, беззаботной птицей билось в скалах эхо и ручей смеялся серебристым смехом… Но как тень упала весть о войске Света — взгляд недоуменный, выдох — как же это? Он вставал с улыбкой, распрямляя плечи, он сказал сидящим: «Я один их встречу!» Войско — не игрушка, бойня — не забава… и вздохнул устало: «Да, у вас есть право!»… Горестное право рядом с ним остаться — и они вставали — умирать, не драться, и они ложились в солнечные травы, закрывая Душу мира от расправы. И от каждой новой яростной атаки на телах и листьях расцветали маки. Маковое поле — где смеялись дети в солнечном, палящем, беспощадном свете… Где сидел Учитель — цепь сомкнула звенья, остальных сгоняли — в маки на колени. Все они стояли, слез не вытирая, и лилась на маки эта соль живая. И синели маки над Его следами, скорбно поднимались ирисы рядами.