Стихи

1963

Шаман

Д'oмыны, домыны… У-У-У… Домыны, домыны… Ы-ы-ы… Я — конь хмельной, Я — бурый бык земли. Все подо мной У ног моих в пыли. Я — человек, Но я превыше всех. Подвластен мне И стон, и плач, и смех. Я создан был Одним из тех, о ком Всесильные Лишь шепчутся тайком. Мне холодно, Я подо льдом иду. Я — рыба биль, — Все вижу, все найду. Глаза — озера, Волосы — тайга. Мне нету равного Ни друга, ни врага. Мне нет начала, Нет конца, Нет краю. Я трижды, Трижды, Трижды заклинаю! Хозяин мой, Заговори, явись, Повелевай! Я поднимаюсь ввысь. Смотрите: Я три головы обрел. На небе на девятом Я — орел. Все, кто со мной, Пусть слушают меня. Я — сын земной, Я вышел из огня. Ты ближе, чем скажу, Не становись. Смотри и чутко слушай, Берегись! Назад не уходи, Вперед не лезь. Следите пристально, Следите все, кто здесь. Ты, с левой стороны, Что с посохом в руке, Скажи, коль я иду Не к той реке, Направь меня, Молю: распорядись. За мною все, Я поднимаюсь ввысь! Я трижды, Трижды, Трижды заклинаю! Я утро с вечером, А полночь с днем смешаю. А ты вперед лети, Вперед лети. Расчисть дорогу, Все смети с пути. На юге, В девяти лесных буграх, Где солнце спит, Где спрятан Волчий страх, Три духа там, Три тени, Три сосны Стоят высокие И видят наши сны. А на востоке, На Святой горе, Мой дед стоит В березовой коре. Мой государь без шеи, Будь со мной. Я вышел из огня, Я — сын земной. И ты, седобородый чародей, Прошу тебя, Не покидай людей. На все мои желанья Согласись. Повелевай! Я поднимаюсь ввысь… Исполни все. Молю тебя — Ис-пол-ни… Я вверх лечу, Но вглубь пускаю корни. Я землю сжал. Я все, что нужно, знаю. Я трижды, Трижды, Трижды заклинаю! Огонь вокруг меня. И я — огонь. Звезда Чолбон Летит в мою ладонь. Домыны, домыны… Сгинь! Домыны, домыны… Тронь!

1963

Подарок

В том краю, Где по-горильи В Лену входят Две горы, Туесок мне подарили Из березовой коры. Он не броский И не яркий, Стоит, Может быть, Гроши… Но подарок. А подарки Хороши, коль от души! Примитивная посуда, Бросовой коры кусок. Но взгляните: Это чудо — Мой чумазый туесок! Как он вырезан, Как сделан, Как он сшит — Смотри сюда! Ну и мастер, Видно, пел он В час волшебного труда. В этой песне Славил, видно, Парень реки и тайгу. Вещь как вещь, А мне завидно — Насмотреться не могу, Потому что ясно сразу: Эту песню пел якут. В ней рубины и алмазы Душ, Которым дорог труд!

1963

Портрет (Лада)

Поздно вечером Я получил телеграмму: «Выезжай немедленно Маме плохо Целую Валя». Через четыре часа Я уже был в Краснодаре. Раннее утро. Туман. Неопределенность и настороженность. Я так виноват перед своей матерью… Мог бы и писать И приезжать чаще. Суета сует делает нас Черствыми и неблагодарными. Если сейчас Можно что-нибудь сделать Для ее спасения, Все сделаю. Все, Даже невозможное сделаю. Сквозь дырявую ставню, Заплатанную кусками жести, Сочился Электрический свет. Я вошел в комнату. Мать лежала На той самой железной кровати С никелированными шишками, Которую я помню с самого детства. Маленькая, Сухонькая, Бессильная, Она приподняла веки и увидела меня, Своего сына. «Не надо, не целуй. Заболеешь». «Что ты, мама, Чем это я заболеть могу?» Пряча слезы, Я целовал ее холодные щеки И сухие полуоткрытые губы. По тому, Как она смотрела на меня, Я понял, Что приезд мой для нее был Приятностью неожиданной. Моя сестра — Не только моя сестра, Она еще сестра медицинская, Поэтому наша маленькая комната Приобрела вид больничной палаты: Пузырьки, Баночки с языкатыми этикетками, Пилюли и порошки Оккупировали тумбочку с зеркалом И табурет у изголовья больной. Коробка со шприцем И отвратительными иглами Расположилась на столе у самого края. «Что, колют?» «Места живого нет. Хотя б умереть скорей». «Что врачи говорят?» «Определенного ничего,— Сказала сестра. — Шесть часов. Пора колоть. Хорошо, Что вспомнила». На лице матери, Которое до этого не выражало ничего, Кроме торжественного спокойствия, Я увидел вдруг Такое страдание, Такой испуг Перед словом «колоть», Что сердце мое не выдержало. Я положил руку на плечо Вале: «Хватит, не надо колоть больше…» «Если ты Берешь на себя Такую ответственность…» Я посмотрел на мать: Лицо ее опять стало Торжественным и спокойным. Я решил стать на собственную боль Двумя ногами И разговаривать с матерью так, Как будто бы ничего трагического Я не предполагаю И что приехал я Совсем по другому поводу. И в то же самое время Я думал: «Вот уйдет она, И ни нам, Ни детям нашим От ее святого образа Ничего не останется». Уже совсем рассвело. Сестра ушла на дежурство. Я сидел возле умирающей матери И рассказывал ей Смешные истории О ее внучках. Мать слушала, И рассказ этот был ей так по душе, Что далекое подобие улыбки Нет-нет да появится На ее уже почти потусторонних губах. И вдруг У меня мелькнула Шальная мысль. «Мама, — спросил я ее, — А что если я принесу глину И сделаю твой портрет? Позировать мне не надо. Буду лепить себе потихоньку». «Лепи, — ответила мать, — Если нужно…» Когда я все приготовил И начал работать, То для меня эта женщина, Которую я лепил, Перестала быть просто матерью. Я увидел в ней то, Чего никогда не видел В лице своей матери: Что-то такое, Что ни на какой бумаге И никакими словами не выразишь. Это мое удивление, Моя одержимость, Моя уверенность в необходимости Того, что я делаю, Передалась матери. «Помоги мне. Что-то посидеть захотелось». «Нет, мама, — Я испугался, — Ты уж лежи, как лежала». «Не бойся, Мне так лучше будет. Вон те подушки и пальтецо возьми. И под спину. Вот так. Делай меня живой…» «Ну, раз ты решила „работать“, Так давай вместе позавтракаем. Вот тебе хлеб, вот бульон, Могу еще полкотлеты подбросить», — Сказал я бодрым голосом, Хотя хорошо знал. Что она вот уже две недели, Как ничего, Кроме чая и сухарей, В рот не брала. Я был уверен, Что мать откажется. И вдруг Она приподняла веки, Перевела глаза на меня И посмотрела Длинным печальным взглядом, Как бы принимая решение, А потом медленно, С паузами произнесла: «Ну что ж, давай… Покорми… Попробую». А я подумал и решил: Хуже все равно быть не может. Ела она тяжело, Медленно. И видно было по всему, Устала от этого до предела. И вдруг: «Все», — Выдохнула она, И веки ее опустились. И, к моему ужасу, Лицо ее осунулось И потеряло всякое выражение. «Все», — Звучало у меня в голове, И я не знал, К чему это относится. Я растерялся. Я не знал, Что мне предпринять. Я чувствовал себя убийцей Собственной матери. И вдруг в мертвенной тишине Я услышал тихое-тихое, Ровное-ровное Дыхание спящего человека. Это была радость, Равная потрясению! Усилием воли Я заставил себя не плакать. Я продолжал работать, И глаза мои Не переставая Ощупывали ее лицо, Вглядывались в морщины. Глаза мои, Они дотрагивались До ее недвижных бровей И полуоткрытых губ. Она спала. А я лепил и мял И вдавливал глину. И мне казалось: Все страдания матери Я могу, И я должен, взять у нее Глазами своими, Пропустить их Через сердце свое, И руками, Кончиками пальцев вот этих Передать муки ее Холодной, Бездушной И бесформенной глине! Я был настолько уверен, Что это чудо может случиться, Настолько верил я В исцеляющую силу моего желания, В магическую силу рук своих Настолько я верил, Что вдруг почувствовал, Как под пальцами моими Застрадала и замучилась глина. Я и сейчас говорю: Мне никогда в жизни — Ни до, ни после этого случая — Не приходилось переживать Напряжения, подобного этому. Мать спала, Но губы ее, До этого безвольные губы, Собрались в морщинки И плотно сомкнулись, а на впалых щеках Появился не то чтобы румянец, Нет, до этого было далеко: Появилась какая-то теплота, Робкое еще, но дыхание жизни. И вот произошло то, На что не могли рассчитывать Ни врачи, ни родственники, ни соседи… На следующий день, Когда портрет был готов, Пришла та соседка, Которая чуть не похоронила ее заранее: «Тимофеевна, милая, мученица моя…— И заплакала. — Все твои хвори Сынок от тебя взял. Выживешь теперь ты, выживешь На радость внучкам своим, Жить будешь!» Я хорошо знаю, Портрет этот Не лишен недостатков. Больше того, Я уверен, Что они есть. Но в изображение это Я вложил столько души, И воспоминания о часах этих Связаны с такими переживаниями, Что до конца дней моих, Как сама жизнь, Он будет дорог моему сердцу.

1963

Живой камень (Лада)

Так искать камни, Как их ищу я, Мне кажется, Может каждый, А вот так, Как ищет их Мариэтта Сергеевна, Так может искать только одна она. Вот почему у этой Пожилой женщины Собралась такая коллекция Полудрагоценных камней, Которой цены нет… О такой коллекции Могут только мечтать Самые известные коллекционеры Этого рода редкостей. Пока еще солнце там, За горами, Приводит себя в порядок Для того, чтобы во всем блеске Показаться Несовершенному человечеству, Мариэтта Сергеевна Уходит как можно дальше По берегу моря, Надевает наколенники И ползает, Почти касаясь носом камней. У нее слабое зрение, И толстые, Большого увеличения очки Не очень спасают. Часами Ползает она по берегу Таким образом И находит, Очень часто находит Самые интересные камни… В мае прошлого года, Еще до восхода солнца, Я ушел далеко по берегу моря. И даже тогда, Когда я пробрался в последнюю Лягушачью бухту, Солнце еще не встало. Самые дорогие и редкие камни, Которые не любят дневного света И с появлением солнца Прячутся в море, Еще спали на берегу И были такими же незаметными, Такими же серыми, Как самая обыкновенная галька. Состояние настороженности, В котором пребывала в эти минуты природа, Неожиданно передалось мне, И я почувствовал, что сейчас, Именно сейчас, произойдет Необыкновенное. Что-то такое, О чем люди Не имеют никакого представления. Я, может быть, Так и не увидел бы ничего, Если бы не тот Еле слышный всплеск, Который в абсолютной тишине Заставил меня вздрогнуть И посмотреть вправо. Из воды Медленно, Медленно Выползало на берег что-то черное, Лоснящееся от влаги, Тяжелое и неуклюжее, Как огромный булыжник. Я много раз слышал, Что камни умеют ползать, Но сам никогда еще Такого не видел. Я не дышал… А он выполз на берег И, не торопясь, начал Снимать с себя то, Что мы, каменщики, Называем рубашкой. Первые солнечные лучи Упали на его обнаженные части, И он весь заиграл, Заискрился, Запереливался всеми цветами радуги. Ярко-белые агатовые линии Перепоясывали тело этого чуда. И там, где они уходили вглубь, Прозрачная плоть его Вспыхивала синим огнем, И видно было, Как магматическое пламя Безумствует и бурлит Внутри его сердца. Постепенно темно-коричневая Верхняя часть его Начала нагреваться, И вот она уже Накалена до покраснения. И вдруг: «Не смотри так пристально на меня, — Раздался глухой и тяжелый, Почти что потусторонний голос, — Закрой глаза». Я даже не подумал ослушаться. В состоянии гипноза Я поступил так, Как мне приказал этот камень. Не открывая глаз, Я спросил громко: «Что это? Или сон такой!» «Нет», — Сказал голос. «Как же мне доказать потом Самому себе, Что это не было сном?» «Там, — Раздался все тот же каменный голос, Но теперь он удалялся, Удалялся, как бы совсем исчезая, — У домика рыбако-о-о…» Рыбаки, которые пришли с моря, Наверное, удивились, Когда увидели меня, Ползающего на четвереньках По берегу возле их дома. А я ползал и думал, Что, может быть, этот способ Поможет мне разыскать то, Что было обещано голосом. Но все поиски мои были напрасными, Ничего такого Даже похожего на удивительное Я не нашел в это утро. Почудилось… Ведь говорят люди, Что в течение какой-нибудь доли секунды Можно увидеть целое сновидение… Думал я, А глаза мои перепрыгивали С камня на камень… Во всю мощь свою Торжествовало над морем Дневное светило. Тени попрятались. Загадочное исчезло. Никакого чуда уже не могло быть. Я почувствовал неземную усталость. Я сел на гладкую и теплую спину Одного из больших камней, Уставился глазами куда-то в море, Мне стало грустно… Не помню, Сколько я сделал шагов От места, где отдыхал, Когда глаза мои наткнулись На два Ничем не примечательных камня. У меня вздрогнуло сердце. Они лежали друг около друга. Я перевернул большой камень, Напоминающий бомбу. И ничего не увидел… Другой тоже так, Ничего особенного… Я хотел бросить его далеко в море, Но потом почему-то раздумал. Наверно, мне захотелось Хоть что-нибудь унести с берега. И я положил эти два камня в сумку… Много дней миновало, Много месяцев, Переполненных самыми разными событиями. Но почти каждое утро Я вспоминал то, коктебельское, Удивившее и разочаровавшее меня утро. Никому, даже самым близким своим, Я ничего не рассказывал, Мне не хотелось прослыть Выдумщиком неправдоподобных историй. …Позапрошлой зимой Московская вьюга взвизгивала И завывала за окном Моей маленькой мастерской, Перегруженной подарками Коктебеля. На улице было еще темно. И я почему-то как никогда Почувствовал себя одиноким неудачником, Мечтам которого, Наверное, Никогда не суждено сбыться. И мне опять вспомнилось мое, Только мое Заветное утро… Вот почему я Взял в руки один из тех камней. Обыкновенная серо-зеленая поверхность… «Может быть, это только снаружи?» — Подумал я. Камень поддавался тяжело, И вскоре мне надоела эта Нудная, А главное — бесполезная работа, Как вдруг я увидел, Что в том месте, От которого только что оторвал наждак, Проглянуло что-то белое, Смахивающее на цвет мамонтовой кости. Состояние настороженности, Которое я впервые пережил Там, далеко, В то утро, Охватило меня. Всем своим существом Почувствовал я, Что сейчас В моих руках происходит Что-то необыкновенное, Чего еще не видели люди. Медленно, медленно снималась Крепко прикипевшая К телу моего камня рубашка… За окном стало тихо-тихо. И вдруг в комнату прорвалось солнце. Лучи его упали На обнаженные части камня, И он весь заполыхал, Задышал, Ожил. И прозрачная плоть его Наполнилась дымом и пламенем. А верхушка темно-коричневой части Осталась такой же раскаленной, Какой я ее видел у того Большого, У настоящего камня… Когда я все это рассказывал Мариэтте Сергеевне, Она слушала меня с напряжением, Потому что слуховой аппарат ее Был неисправен И она оставила его дома. Она кивала мне головой И заставляла кричать Прямо в самое ухо По нескольку раз одни и те же слова. Наконец посмотрела и улыбнулась. «Интересно, — Сказала она. — Я хочу прочитать глазами». «Да нет же, — Закричал я в отчаянии,— Это все правда! Это так было! Приходите, Я вам покажу этот камень!» «Хорошо. Не волнуйтесь, Голубчик, — Сказала она. — Печатайте, Я прочитаю». Я вернулся домой расстроенный, Но вдруг увидел, Что второй камень Улыбается мне хитрой, Всепонимающей улыбкой писателя… И только после того, Как я сделал из этого Темно-синего камня Портрет Мариэтты Сергеевны Шагинян, Мне захотелось записать Эту историю. Если вы придете ко мне, Вы увидите, Как на одной из тумбочек Живут и сияют друг около друга Эти подаренные мне Моею мечтой Необыкновенные камни…

1964

Воспоминания

Ты шла, И тонкий дым печали Плыл на меня Со всех сторон. У ног твоих уже пылали Одежды отшумевших крон. Нет, не березкой — Рощей, рощей Сегодня ты Явилась мне, Такой прозрачной И продрогшей, Вся в листопаде, Как в огне. И я следил, Как проявлялось Твое лицо со дна пруда, И как от счастья Расплывалась Кругами сонная вода. Мне скоро время Правду выдаст, Но я догадываюсь сам: Ты примечталась, Ты приснилась Воде, деревьям, небесам…

1965

«Старушка древняя моя…»

Старушка древняя моя, Ты как сторожка… К тебе из бора бытия Моя дорожка. Мне от ушибов и обид Твой угол нужен. Спешу на завтрак, На обед, Плетусь на ужин. Приду и рухну и уткнусь В твои колени. О, Русь моя, моя ты грусть — Родные тени. О, сколько боли и любви В твоей печали! Зови сынов своих, зови, Чтоб не дичали. Старушка древняя моя, Ты как сторожка… К тебе из бора бытия Моя дорожка.

1965

«Я живучий, я после тления…»

Я живучий, я после тления — Обернуся вдруг темнотой. Ни секундочки, ни мгновения Я не дам тебе быть одной. Только стану умней и строже, Стану мужественней стократ, Стану ласковей и моложе, Но к тебе не вернусь назад. Буду всюду я, всюду, всюду! Буду возле и над тобой. Тишиной сумасшедшей буду, Страхом судорожным и мольбой. И ни что тебя не утешит, И ни кто тебя не поймет. Жжет меня, разрывает, режет Лживых глаз твоих хрупкий лед Наступают дожди да слякоть… Тянет кости мои земля… Обожди, еще будешь плакать, Будешь маяться без меня.

1965

Искусство

Искусство пить, Искусство есть, Искусство людям В душу влезть — Искусство или нет? С окна Упавший на тебя Дрожащий лунный свет — Искусство или нет? А извиваться и юлить, А сытым и довольным жить — Искусство или нет? А обвести не одного, А многих обмануть И вовремя В кусты нырнуть, И жить, И в ус себе не дуть — Искусство или нет? Да, черт возьми, Вот тот портрет, Скажи, — Искусство или нет? В улыбке спрятать Волчью сыть, Среди ничтожных Богом слыть — Искусство или нет? Как древний Головной убор Был в центре города Собор. Теперь там Каменный забор — Искусство или нет? А вот уменье воспевать Того, кого нельзя ругать, — Искусство или нет? Если хотите знать, То — да! Но это все Искусство — быть, А не на ноты положить Задумчивую грусть пруда. Где только звезды Да вода… Но в этом все — И лунный свет, И брошенный в подвал портрет, И волчий рык, И камни с гор, И древний головной убор, И эти вот твои глаза, В которых капля, Как роса, — Моя любовь, Моя краса, Моей России полоса.

1965

Ожиданье

Вся жизнь — ожиданье. Минута к минуте. А вы вдруг минете, Кругом обойдете, Как та бригантина, Светясь, проплывете. Ах, где мои пушки? Палите, палите. Велите вернуться. Пристать ей велите. Ужель не вернется? Не верится даже, И ткется из солнца, Из огненной пряжи Скупое терпенье. И замерли луны, И птицы молчат, И травы застыли В подбрюшьях волчат. Вся жизнь в ожиданье, Минута к минуте. Вся в поисках счастья И в розысках сути. Но счастье и суть Это разное что-то… Смотрите, несут Осторожно Кого-то. На суд его Страшный! Он так изменился. Изменник, От мира Гвоздями забился, Ушел от ошибок, Ушибов, Тревог, От рек и от рук И от горных дорог. А я ожидаю. Страдаю, Живу. Я солнце глотаю. Вдыхаю траву. Я весь ожидаю, Я вас ожидаю. Я мучаюсь, Я замерзаю И таю. Продлите мне муки — Я сам себе тать, Но жить — Это значит Любить, Ожидать.

1965

Поэту

Так было здорово в Крыму! Так чудно было в Коктебеле! С таким подтекстом Птицы пели, Что петь хотелось самому. Но я молчал. Я стал стареть. Я с камнем побережным слился. Мне в грудь прибой охрипший бился. В ничто желая растереть. И мне казалось, что века Я здесь лежу у Карадага. Простерлась предо мной бумага. Но не вела К строфе рука. Что стих перед таким величьем, Перед такою красотой?! Не пой, поэт, Поэт, постой! Ты мало смыслишь В деле птичьем. Ты чувства превратишь в слова, Рискуя все Опошлить с ходу. За гонорар Предаст природу Твоя хмельная голова. Ты вслушайся, Ты поучись Терпенью скал, Стремленью света — Эт'o так много для поэта. Молчи. Терпи. Не торопись!

1965

Жаль-жалеть

Ах, не начать ли нам Жаль-жалеть, Жаль-жалеть — Любить уметь! Мне тебя, мамонька, Жаль, жаль, жаль. Вот тебе, мамонька, Шаль, шаль, шаль. Ходи в теплом, мамонька, — Не болей, не болей. Ко мне в гости, мамонька, Приезжай скорей. Ах, не начать ли нам Жаль-жалеть, Жаль-жалеть — Любить уметь! Мне тебя, тещенька, Жалко, жалко. Вот тебе, тещенька, Палка, палка. Это тебе, бойкая, От собак, от собак. Ты не можешь, тещенька, Просто так, просто так. Ах, не начать ли нам Жаль-жалеть, Жаль-жалеть — Любить уметь! Мне тебя, любимая, Тоже жаль. Уезжаю скоро я Вдаль, вдаль, вдаль. А кого ты станешь Ночью пилить? Кого на работку Будешь будить? Ах, не начать ли нам Жаль-жалеть, Жаль-жалеть — Любить уметь!