Стирающие грани

Симон вдруг засмеялся – так громко и заливисто, что я невольно и сам улыбнулся. Подступившая было злость начала таять.

– Чего ты смеешься? Бери лопай, пока горячие – горячие вкуснее. Да и когда застынут, не очень ты их укусишь…

– Просто ты так красочно описал вероотступничество… Чего доброго, тебя самого в яму засунут, если кто-нибудь услышит.

– А за что меня в яму? Я никому жить не мешаю, ничего плохого не делаю. А чего я там себе думаю, то эт мое дело. Я ведь вообще ущербный, непомнящий – чего с меня взять?

Я вздохнул.

– Но девчонку надо найти и вызволить. Потому что больше никто этого не сделает. Убеждения у них такие… Да мрак с ними, с этими убеждениями, а когда твою дочь или сестру увозят какие-то закутанные… Вот мать ее – просто стоит и плачет. А когда я сказал, что иду за Линсей, то все на меня смотрели, как на сумасшедшего, и она тоже. Правда, когда я уже собрал котомку и пошел, она подбежала и шепотом, чтобы никто не слышал, сказала что будет молить Судьбу обо мне… Благодарен очень. Лучше бы она вместо этого кусок хлеба дала мне в дорогу… Как был, так и ушел голодным, топор вот только прихватил. Хотел бы я посмотреть на того, кто запретил бы мне его взять, - добавил я слегка самодовольно.

Симон наконец решился попробовать мое блюдо и осторожно откусил кусочек. Но, распробовав, стал без стеснения набивать себе рот горячими кореньями, и поток вопросов с его стороны на время прекратился.

– Да не спеши ты так, а то еще подавишься. А меня обвинят в том, что я захотел тебя зажарить на обед, и тогда точно бросят в яму.

– Не шмешно… - пробормотал Симон с набитым ртом. – Я шлишком худой, штобы интересовать тебя как еда…

– Эт уж точно…

Я только покачал головой, наблюдая, с какой жадностью мальчишка набивает себе рот.

– Ты ел когда в последний раз?

– Не помню… Позавчера, кажется… немного. А ты научишь меня искать эти коренья?

– Научу… Ты пока ешь, а я пройдусь наберу еще веток.

Когда я вернулся с огромной охапкой – чтоб на дольше хватило – веток, Симон уже свернулся в клубочек на траве возле самого костра с самым что ни на есть блаженным видом.

– И давно уже ты странствуешь? – спросил я, бросая немного веток на съедение огню. Тот принял подношение с удовольствием и тут же поднялся вверх, окутывая наши тела приятным теплом.

– Не очень, - признался мальчишка. – Я из Костриц, это отсюда недалеко.

– А то я смотрю – кожа да кости…

– Да я всегда был таким, - безразлично пожал плечами Симон. – Я ведь вообще-то из дома ушел, - вдруг признался он.

Я только крякнул, покивав головой в ответ. Такое действие и для взрослого считается почти что преступлением, а тут – малец, да еще такой заморыш.

– Совсем ушел?

– Совсем. А меня бы все равно братья придушили где-нибудь…

– Эт за что же так?

– Они мне не родные. Я жил раньше в городе, Дубки называется – маленький город. Я его помню слабо, хорошо помню только пожар… Наверное, тогда я и потерялся из дома. Потом бродяжил долго, ходил по разным дорогам… Кажется – очень долго… А потом меня нашла моя сестра, и сказала, что заберет к себе домой. Они с мужем живут в том же городе, на улице башмачников. Мы с ней шли в город, но по дороге что-то у нее случилось. Мы зашли в Кострицы – как сестра сказала, к родственникам. К тете Руди. Она попросила меня подождать – день, или два, пока она за мной вернется. А тетка согласилась, чтобы я у них пожил.

Симон судорожно вздохнул.

– Но она не вернулась… А тетка меня возненавидела.

– Вот я и решил пойти в Дубки, и сам найти ее там. Пускай она немного поругается – а потом все равно простит – она добрая. Только ты это… не говори никому, что я сбежал, а то меня еще назад отправят, - добавил Симон, уже зевая.

– А эт не мое дело, - честно сказал я. У тебя своя дорога, у меня своя. Мне только до Семиглавца добраться. Хочешь – иди со мной. А дальше – как умеешь.

Молчание Симона могло значить только одно – мальчишка уже спал, разомлев от еды и от ощущения относительной безопасности в моей компании.

Я и сам почему-то дико захотел спать; положив топорик наподхвате, я и себе устроился на лесной перине из листьев и травы. И, засыпая, я успел поймать какой-то то ли обрывок воспоминания, то ли мысль, что такие ночевки мне не в новинку и что когда-то мне нравилась походная жизнь…

– Мне – к барону, решительно заявил я, глядя сверху вниз на щупленького лысоватого человечка – видимо, одного из слуг. В его глазах я прочитал желание поступить со мной так же, как он обычно поступал в таких случаях – отослать наглого пришельца куда подальше, используя свою власть – беречь покой своего господина.

Но это был не тот случай.

– А… вам назначена аудиенция? – пропищал человечек.

– Ау.. Чего? Ничего мне не назначено. Но у меня для него важное донесение, которое я могу передать только лично, - для пущей важности я напыжился – под стать дотошному хранителю бароньего покоя. Но, видимо, человечек был согласен мне поверить и так.

– Тогда – проходите.

Довольно долго я шел за ним по коридорам красиво обставленного высокого дома, с каменной кладкой стен и натертыми до блеска досками деревянного пола, сопровождаемый иногда пристальными взглядами слуг. Перед высокой резной дверью мы остановились.

– Подождите, я доложу о вас, - почти что прошептал слуга и юркнул за дверь.

Еще через минуту она открылась.

Вздохнув, я решительно переступил порог и оказался в просторной комнате, что, по видимому, служила кабинетом хозяину. Высокий немолодой мужчина с растрепанными волосами и длинным шрамом через всю щеку поднял на меня тяжелый взгляд. Его этот шрам почему-то сразу расположил меня к барону – видать, не один я хватил по роже в пылу боев… Но хозяину кабинета, кажется, было абсолютно плевать на наши «похожести».

– Ну, и что же это за донесение такое, ради которого я должен терпеть орка? – голос барона оказался низким и хрипловатым, словно у того была простуда.

– Ваши люди, господин, схватили по обвинению в колдовстве одну девушку из Озерка – это деревня не очень далеко отсюда. Но это ошибка – она местная, вся деревня ее знает, и каждый может поручиться за нее.

– И это – та новость, с которой ты пришел? – лицо барона исказила гримаса презрения.

– Вышвырните его вон отсюда!

Двое стражников, вооруженных длинными ножами, обнажая на ходу оружие, направились ко мне – но в их движениях не было уверенности – все-таки я был на голову выше каждого из них, и раза в два шире в объеме. И только барон, кажется, не испытывал никакой боязни.