Страх
Шрифт:
31
– Ты его не минералкой поливай, а в пасть водяры плесни, - хрипло произнесла тьма.
Веки Тулаева стали чуть сильнее, чем за секунду до этого, и впустили в глаза свет. Перед ними плавало в мути что-то красное в обрамлении оранжевого.
– Может, дежурного врача вызвать?
– испуганным женским
голосом спросило это красно-оранжевое.
– Он же в соседнем корпусе.
– И так оклемается.
– О-о, глаза открыл! Вам лучше?
Красное отслоилось от оранжевого и стало губами. Над
Тулаевым висело лицо барменши, а справа стоял мужик в малиновом пиджаке.
– Отведи его в номер, - приказал малиновому пиджаку серебряный крест.
– Вы в каком корпусе живете?
– простонала барменша.
Никакого номера у Тулаева не было. На ночь он остался на свой страх и риск, намереваясь переночевать в холле приемного отделения.
– Я сам дойду, - переборов себя, все-таки встал он.
Перед глазами качались лица, шторы, стойка бара, яркая витрина. Он удивленно собрал именно на ней резкость взгляда и наконец-то рассмотрел, что брошенная им бутылка коньяка не долетела до витрины, а упала, вдребезги разбившись, на пол.
– Сколько я должен?
– глухо, как будто кто со стороны, спросил он.
– Ничего... Ничего не должны... Коньяк - это такая мелочь. Главное, чтобы начальство санатория ничего не узнало. Мы же здесь арендуем у них...
– А где?..
– Что вы имеете в виду?
– Где эти... ну, которые меня?..
– Они ушли, - грустно покачал головой над столом серебряный
крест.
– И мы когда-нибудь уйдем... Навсегда... С концами...
– Эти... которые буянили... они - местные, - пояснила барменша.
– Из Марфино, кажется.
– А как они... сюда?..
– Так в заборе же дырок полно. И на мосту через пруды
перелезть через ограждение очень легко.
– На мосту?
– удивился Тулаев, ощупывая гудящую голову.
– Да-да, на мосту. Его еще граф Панин построил. Или
Голицын. Я уж и не помню.
– Это такой с колоннами, на въезде?
– кажется, вспомнил под нестихающий гул в ушах Тулаев.
– С колоннами, - подтвердила она.
– Красивый такой, из
красного кирпича.
– Дай нам еще флакон "Абсолюта", - поставил на стойку уже осушенную бутылку малиновый пиджак.
– Ночь только начинается.
– С черной смородиной?
– бросив держащегося за стену Тулаева, барменша метнулась за стойку.
– С черной пусть бабы пьют, - цыкнул он через щель в
зубак.
– А нам чистяк давай.
Проскальзывая ладонями по шершавой стене, Тулаев вышел на улицу, и ему сразу стало получше. Вечерняя свежесть, пропитанная запахом сосновой хвои, ударила в ноздри, всколыхнула туман, густыми хлопьями катающийся от уха к уху, и он медленно стал редеть. Тошнота комком все еще стояла у горла, и ныли мышцы живота, отбитые бандитским ботинком, но голова уже могла соображать. Она заставила Тулаева забыть о боли и погнала его в ночь мимо брошенных зданий дворянской усадьбы, на территории которой, собственно и находился санаторий, мимо заглохшего,
вонючего пруда, вниз, вниз, к каменному мосту.– Наждак, ты - сука!.. Пусти меня, я убью эту гниду!
– остановил его голос из тьмы.
– Не рыпайся! Пошли до хазы!
Тулаев шагнул к кустам, слился с ними.
– Ты со страху в штаны наложил, Наждак!
– Заткнись, урод! Из-за тебя мы чуть на перо к вору в
законе не попали.
– Как-кому вору?! Он - хиляк моржовый! Он...
– Вор - это не он. Вор в углу сидел.
– Ну и что?! Да я твоего вора!..
– Заткнись! Если Савельич узнает, что мы прокололись, он
тебе крылышки подрежет. Забыл, как он предупреждал, чтоб больше не "светились"?
– Да я...
– Пошли... Еще эту грымзу кормить надо.
Звякнуло что-то металлическое, прошуршали ветки, кто-то матюгнулся, громко харкнул. Сколько ни силился Тулаев, так никого и не разглядел. Верзила и его дружок явно ушли, но куда - влево или вправо, - он не мог понять. Луна еще не родилась, и стояла такая могильная тьма, что в ней можно было потерять даже самого себя.
В голову опять вернулась муть. Спасти от нее мог только сон. Тулаев на ощупь определил, что перед ним металлическая сетка, перегородившая ход с моста на территорию санатория. С нее сыпалась ржавая труха, и, наверное, ладони уже стали оранжевыми. Тулаев представил, как он измажется, пока перелезет через сетку, и расхотел это делать. Желание сна оказалось сильнее, и он, подчиняясь ему, побрел по угрюмой аллее к корпусам санатория.
32
В камере смертников каждый звук имел особое значение. Даже тишина казалась звуком. Когда она устанавливалась в камере, то это была не просто тишина, а осуществившаяся надежда. А уж если звук рождался дверью, то он мог либо вселить страх, либо вызвать урчание желудка. Смотря что щелкало.
На этот раз звук был хороший. После клацания посередине двери высветился квадрат, и на откинутую полочку прапорщик-инспектор выставил две алюминиевые миски с холодными макаронами, баклажку теплой воды, закрашенной непонятно чем под чай, и черствые куски хлеба.
Семен Куфяков сразу ощутил, как внутри зашевелился желудок, и, встав с топчана, посмотрел на часы. Завтрак всегда приносили в 08.17. На его циферблате стрелка уже заползла за двадцать минут, и он вернул ее на место, ко второй рисочке после пятнадцати.
– Ну чего замерли?! Шустрее разбирайте!
– поторопил прапорщик.
Куфяков бережно перенес и поставил на топчан рядом с
лежащим Миусом алюминиевую миску с макаронами, накрыл их выданными на двоих кусками хлеба, почти бегом вернулся к двери и забрал остальное.
– Пляши, Семен. Тебе письмо, - положил прапорщик на освободившуюся полочку распечатанный конверт.
– От братухи.
Дрожащие пальцы Куфякова еле успели схватить бумагу. Под хлопок на двери исчезло светлое пятно, и она снова стала зеленой как плесень.
– Дай сюда!
– вырвал конверт Миус.
Куфяков молча вернулся к своему топчану, достал из-под подушки ложку и быстро-быстро съел макароны. Если бы его спросили, холодными они были или горячими, он бы не вспомнил. Впрочем, в камере стояла такая жара, что горячая еда здесь бы только раздражала.