Странник

— По чистой глупости.

— Мне понравилось то, что ты сказал. Наш златоуст чуть не спекся от злости. Он ведь не больно блещет умом.

— Даже не поблескивает, — сказал Владимир. — Сечешь. — И добавил с элегическим вздохом: — Просто больно, что мы так поздно встретились.

Инна щелкнула его по носу.

— Найдешь, с кем перебеситься до брака. Говорю же, москвички ждут не дождутся. Неразборчивый южанин для них подарок. Воспламеняется и детонирует от любой зажигалочки. Разве нет? Между прочим, кидаешь ты здесь подружку? Хотела б я на нее посмотреть.

Владимир почувствовал, что краснеет.

— Перебьешься, — бормотнул он ворчливо. — Ничего сверхъестественного. Две руки, две ноги.

Мимо них проплыла Любовь Александровна.

— Ну, как дочка? — спросила она на ходу. — Ничего малышка? — И, не дождавшись ответа, направилась к Славину.

— Что ж ты смолк? — усмехнулась Инна. — Я тебе показалась?

— Ничего малышка.

— Две руки, две ноги?

— Именно так.

— И как — две ноги?

— Спроси у Виталика.

— Он уже высказался. Тебя спрашивают.

— Приезжай в столицу. Поговорим.

— Я бы съездила. Мамочка не отпустит.

— Мамочкино слово — закон, я уж вижу. Знал я одну, — такая чувствительная, говоришь с ней, все ждешь, что она зарыдает. И постоянно, на каждом шагу: мамочка меня отругала, мамочка снова меня журит.

— Полсотни ей было? — спросила Инна.

— В этом районе.

— Тогда все ясно. Хотелось побыть крошкой-дочуркой. Отбиться от возраста. А я молоденькая. Ладно, пойду вызволять Виталика. Уж если кто мне сорвет замужество, так это родичи. Очень настырны. На его месте я давно бы слиняла. Гуляй. И довольно на меня пялиться.

Она отошла, и Владимир понял, что вечер, в сущности, завершился. Больше уже ничего не будет, что оправдало бы пребывание. Ай да Инночка! И умна и мила, не в мать, не в отца и не в Казимира. Столько лет прожили в одном городе и ни разу не встретились — обидно! Теперь остается лишь улизнуть, по возможности не привлекая внимания.

Рядом Пилецкий, уже захмелевший, пытал Славина:

— Так ты думаешь, с этим Чуйко можно жить?

— Почему бы и нет? — улыбнулся Славин.

— Вот и Павлов сказал Володе, что я нервничаю, что все обойдется.

— Он трижды прав, ты сам себя точишь.

Пилецкий вздохнул с таким облегчением, будто только и ждал этих трезвых слов. «Да здравствует психотерапия» — подумал Владимир, глядя на Якова. Лицо Славина выглядело усталым. «Ему выпало терпеливо выслушивать, успокаивать и отпускать грехи. А уж, верно, и он бы не отказался, чтоб однажды кто-то снял с него тяжесть. Нынче вечером он впервые признался, что маленько притомился от всех».

Между тем Пилецкий вдруг обнял Якова.

— Знаешь, я так тебя люблю, — произнес он с чувством, устремив на гостя пьяненький проникновенный взор, — не один день мы знаем друг друга… — Говоря это, он заметил Владимира и быстро добавил: — И вас, Володя, я полюбил. Честное слово, мне просто горько, что вы так скоро от нас уезжаете.

Как все сентиментальные люди, Пилецкий был человек настроения и с легкостью преувеличивал значение тех или иных отношений. Сейчас ему искренне казалось, что он отрывает от себя чуть не сына.

— Спасибо вам за тепло и ласку, — ответил Владимир. — Чудесный вечер.

Пилецкий растроганно шмыгнул носом.

«Похоже, сейчас он пустит слезу», — опасливо подумал Владимир. В голове подозрительно гудело. Видимо, вдоволь хлебнул веселья. Владимир тихо скользнул в прихожую.

* * *

Мир и спокойствие позднего лета были взорваны скандальным событием, в основе своей весьма патетическим. Двое популярных людей схватились в извечной борьбе за женщину. Речь шла об Эдике, Абульфасе и, само собой, о роковой Людмиле, которая, став героиней драмы, также приобрела известность. Люди, ранее не бывавшие в скромном клубе автодорожников, стали частенько туда наведываться, чтоб украдкой на нее посмотреть. Прекрасная официантка с достоинством несла на пышных своих плечах бремя обрушившейся на нее славы.

Версии были самые разные. Одни очевидцы сообщали, что Абульфас, вопя что-то невнятное, похоже, хотел убить трубача каким-то непонятным предметом. Другие — романтики и мифотворцы — клялись, что если и не убил, то нанес весьма тяжелые раны, при этом произнеся заклятье. Что жизнь Эдика была в опасности, но Люда, сдавшая свою кровь, спасла его от неминуемой смерти, и, кажется, он останется жить. Третьи, люди уравновешенные, прозаического склада души (скорее всего, не аборигены), говорили, что все обстояло проще, в конечном счете — не столь кроваво, что сначала соперники обменялись непочтительными выражениями, после чего Абульфас вспылил, выбежал из-за своей стойки и, размахивая черпаком, которым он разливал кофе, вознамерился им огреть музыканта. При этом он яростно утверждал, что «горбатого в могиле не утаишь». Эдик мужественно оборонялся ложкой, но потом проявил благоразумие и мудро уступил поле боя, сказав, что ноги его здесь не будет.

Славин (рождением северянин) склонялся к прозаической версии.

— Стыжусь своей мефистофельской роли, — говорил он сбитому с толку Владимиру. — И все-таки чувствует мое сердце, что люди, лишенные воображения, в который раз окажутся правы.

Вскоре на улице они встретили Эдика и убедились, что тот невредим. Друзья выразили свое удовольствие видеть его живым и здоровым. Шерешевский был томен. Близость опасности придала ему некоторую лиричность и еще большую значительность. Однако, вспомнив про Абульфаса, он едва не вышел из берегов.

— Это был самый настоящий теракт, — сказал он тоном, не допускающим возражений.

— Теракт?

— Ну да. Террористический акт. Он покушался на мою жизнь.

— Бог с вами, Эдик…

— В том нет сомнения. Я всегда знал, что это скрытый бандит, и поражался администрации, которая его пригревала на своей нечистоплотной груди. К тому же публика его избаловала, и он почувствовал себя королем. Вы тоже, друзья мои, не без греха. «Что за кофе! Какое искусство!» Подумаешь, мастер! Покойный мой дед варил кофе лучше, чем этот разбойник. Во всяком случае, не такую бурду. А вы вашими похвалами вскружили ему голову и разнуздали инстинкты.

— Но он вас не ранил?

— По чистой случайности. Чем-то он был вооружен. Но я — не из робкого десятка. И пусть он бога благодарит, что назавтра мне предстоял концерт. На его счастье я должен был себя сдерживать. Артист обязан беречь свою внешность.

— Из-за вашей внешности все неприятности, — сказал Владимир.

— Не говорите. Красивый парень, да еще обаяние, умом тоже бог не обидел — ясно, что бабы мечут икру. В чем тут моя вина, объясните? Вечно какая-то канитель.

— Но Люда вела себя героически. Это вас все же должно согреть.