Тайга

– Вот что, хрещеные... Вы пошто бузуев убивать повели?

– Жисть свою пропиваю!
– взвизгивала Даша.

– Они тут ни при чем... Это Сеньга-жиган!..

– Плюй мне, девонька, в глаза!

– Он коров всех перерезал... Сенька...

Но мужики ничего не понимают, - Федот пьяней вина, - меж собою ссору завели.

Даша плачет:

– Ой, нехорошо... Головушка скружилась.

Варька Федоту в самые уши кричит:

– Дяденька Федот, спосылай мужиков-то! Пусть вернут... Долго ль на лошади... Это што ж тако, господи...

– Варька?.. Эй, Варька!..

– Обабок к ней подходит.
– На-ка, тяпни... Плюнь Сеньке в рыло... Во-от...

– Да, дяденька Обабок...

– Пей!..

– Варька... Варва-а-рушка... Пляши!..
– окружили мужики.

– Даша... Дарья Митревна... Пригубь...

– Эх, молодайки... Ай-ха!..

– Бузуев-то... Ради Христа...

– Бузуям - смерть!

Тогда Варька, обругав по-мужицки пьяных, вырвалась из угарного кольца и побежала к Прову.

А навстречу ей Анна, простоволосая, на бородулинском коне скачет:

– Варька, беги скорей к Устину... Я за тятькой... Я их наздогоню!.. и скрылась в прогоне.

Дедушка Устин давно уже на ногах, по хозяйству управляется: бабы нет, один. Все Кешку ждал. Нет Кешки - сам пошел.

На улице ни души. Только мальчишки кричали ему:

– Бузуев-то увели, дедка...

Устин - бегом, на ходу разулся, сапоги далеко от себя швырнул. Варька встретилась:

– Дедушка, родимый...

Устин дико уставился на трясущуюся Варьку.

Потом вдруг круто повернул и проворно, по-молодому, будто живой воды хлебнул, побежал вдоль улицы.

– Айда!
– крикнул он Тимохе и махнул рукой.
– Бей сполох... Да шибче... Со всей силы чтоб!..

Тимоха вскочил, огляделся кругом, глуповато улыбнулся и, гогоча во все горло, припустился к часовне.

А дедушка Устин в край деревни к своей избушке бросился.

– Нет, стой, хрещеные... Я вас возворочу...

XXVIII

– А не уволите ли вы нас, ребята?
– на ходу робко спросили Власовы.

– Хе!
– по-собачьи оскалил белые зубы Цыган.
– Вы очень даже хитропузые... Я вас так уволю, что...

Власовы прикусили языки.

Науменко остановил лошадь:

– Привстань-ка, старичок...
– и подложил под простреленную, в крови, ногу Лехмана свой армяк.

Лехман застонал, пристально поглядел а глаза Науменко и сказал:

– Пить.

Тот достал из передка туесок с квасом.

– Эй, ты! Цыть!

– Да ну-у, Крысан... Чего ты, всамделе...
– уговаривал Науменко.

– Им все одно крышка!..

– Ну, я им заместо попа буду... Дозволь, пожалуста... вроде как причащу...
– И Науменко горько улыбнулся.

Цыган захохотал. Бродяги жадно пили квас.

Науменко опять стал просить мужиков:

– Ребята, вы идите с богом домой, а мы вот с товарищем - тут недалече живем - запряжем коней да доставим людей-то в волость...

– В воло-о-ость?!
– ехидно протянул Крысан и весь задергался.
– А оттуда куда? Не в Расею же... Уж их тут, в Сибири-то, сколь побито?.. Си-и-ла...
– и желваки за щеками быстро заходили.

– Грешите, дьяволы, одни!
– с сердцем бросил вожжи Науменко.

– А это видел?!
– загремел Цыган, выхватив из-за пояса топор.

Заскрипела телега. Опять пошли.

Тюля был крепче всех: его не топтали сапогами, как Ваньку и Антона... И потому, что много еще было непочатой силы в Тюле, ему неотразимо хотелось жить.

Страх исчез в Тюле, и подбитые глаза его дерзко щупали лохматую стену тайги.

Но Крысан зорко смотрит, чует, должно быть, его намерение, по пятам идет, сверлит глазами спину.

Зло берет Тюлю.

– Ты не шибко на тайгу-то пялься...
– поравнявшись с ним, скрипит Крысан и хихикает.

У Тюли сжался кулак, он хотел с размаху ударить Крысана в висок, но сдержался, а левая нога его сладко ощутила лежащий за голенищем нож.

– Не сумлевайся, - бросает он Крысану, стараясь пропустить его вперед, но тот, дав Тюле тумака, сквозь зубы цедит:

– Наддай шагу...

Тюле это нипочем, широко про себя улыбается улыбкой тайной: в мыслях он уже давно по тайге дешевым скоком носится, давно на своей воле живет... Ух ты...

У Ваньки Свистопляса все тело ноет, ресницы дрема смыкает. Идет или нейдет Ванька, жив или помер - не знает, не хочет, не может знать. Голоса спорят о чем-то, ругаются. Чуть приоткрыл глаза: скрипит телега, на ней Лехман, возле Лехмана, скрючившись, Антон. Телега скрипит, на телеге Лехман... Стонет... Слипаются у Ваньки ресницы... Вздрогнул, осмотрелся, ноги сами собой идут, в кустах корова рыжая... нет, черная...

"Корова... корова..." - и вдруг, точно толкнул кто в спину, посунулся быстро носом и упал.

– Тпрру!
– гаркнул Цыган.
– Окривел, черт?

– Вали, Цыган... Время...
– снимая с плеча ружье, сказал Крысан, и все засуетились.

Ванька вмиг потом облился, и лицо его потемнело.

– От так штука, язви те...
– сказал Крысан, шаря карманы.
– У тебя пули есть?

– Нету, - ответил Цыган.

– Тьфу!..
– Крысан позеленел: у него всего две пули - мало.

– У тебя "турка" добрая, - сказал Цыган, - она двоих прошьет...

У Крысана дрожали руки. Запавшие рысьи глаза его о чем-то думали, решали. Крысан вздохнул.

– Ребята, хотите покурить?
– предложил Цыган.

– Дай-ка, дяденька, скорей... дай!..
– Ванька Свистопляс, глотая слюни, подкатился подхалимом к Цыгану и сладко взглянул в глаза.

И мелькнула у Ваньки мысль: разжалобить хмельных мужиков, умолить, укланяться, умаслить.

– Дяденька... Цыганушко...

Ванька жадно затянулся трубкой. Он три дня не курил: голова у него сразу закружилась, запрыгала тайга, все поплыло мимо и закачалось.

Антон вытащил из-за пазухи бумажку.

– Вот тут, значит, адрес... Отпишите, ради Христа, уведомьте. Доченька моя там... Так, мол, и так... Кончился... От болезни, мол, от тифу...

– Ладно, отпишем...
– буркнул Крысан. Он поднес к раскосым своим глазам бумажку и, разорвав ее на клочья, втоптал в землю. У Антона лицо сморщилось и задрожало.