Трое

– Али я не хороша? Али тело у меня не красивое?.. Каждой жилочкой люблю тебя, всей моей кровью люблю, - режь меня - смеяться буду...

Голубые глаза её темнели, губы жадно вздрагивали, и грудь, высоко поднимаясь, как бы рвалась навстречу Илье. Он обнимал её, целовал, сколько силы хватало, а потом, идя домой, думал: "Как же она, такая живая и горячая, как она могла выносить поганые ласки старика?" И Олимпиада казалась ему противной, он с отвращением плевал, вспоминая её поцелуи. Однажды, после взрыва её страсти, он, пресыщенный ласками, сказал ей:

– А ведь с той поры, как я старого чёрта удушил, ты меня крепче любить стала...

– Ну да, - а что?

– Та-ак. Смешно мне подумать... есть эдакие люди... им тухлое яйцо слаще свежего кажется, а иные любят съесть яблоко, когда оно загнило... Чудно!..

Олимпиада взглянула на него мутными глазами, лениво улыбнулась и не ответила.

Как-то раз, когда Илья, придя из города, раздевался, в комнату тихо вошёл Терентий. Он плотно притворил за собою дверь, но стоял около неё несколько секунд, как бы что-то подслушивая, и, тряхнув горбом, запер дверь на крюк. Илья, заметив всё это, с усмешкой поглядел на его лицо.

– Илюша!
– вполголоса сказал Терентий, садясь на стул.

– Ну?

– Развелись тут про тебя разные слухи... Нехорошо говорят...

И горбун тяжело вздохнул, опустив глаза.

– А как, примерно?
– спросил Илья, снимая сапоги.

– Да... кто - что... Одни - будто ты к делу этому коснулся... Купца-то задавили... Другие - будто фальшивой монетой промышляешь ты...

– Завидуют, что ли?
– спросил Илья.

– Ходят сюда разные... подобные тайной полиции... вроде как бы сыщиков... И всё Петруху расспрашивают про тебя...

– Ну и пусть стараются, - равнодушно сказал Илья.

– Это - конечно. Что нам до них, коли мы за собой никакого греха не знаем?

Илья засмеялся и лёг на постель.

– Теперь они уже перестали... не являются! Только - сам Петруха начал...
– смущённо и робко говорил Терентий.
– Ты бы, Илюша, на квартирку куда-нибудь съехал - нашёл бы себе комнатёнку и жил?.. А то Петруха говорит: "Я, говорит, тёмных людей в своём доме не могу терпеть, я, говорит, гласный человек..."

Илья повернул к дяде лицо, потемневшее от злости, и громко сказал:

– Ежели его лаковая рожа мила ему, - молчал бы! Так и скажи... Услышу я неуважительное слово обо мне - башку в дресву разобью. Кто я ни есть - не ему, жулику, меня судить. А отсюда я съеду... когда захочу. Хочу пожить с людьми светлыми да праведными...

Горбун испугался гнева Ильи. Он с минуту молчал, сидя на стуле, и, тихонько почёсывая горб, глядел на племянника со страхом. Илья, плотно сжав губы, широко раскрытыми глазами смотрел в потолок. Терентий тщательно ощупал взглядом его кудрявую голову, красивое, серьёзное лицо с маленькими усиками и крутым подбородком, поглядел на его широкую грудь, измерил всё крепкое и стройное тело и тихо заговорил:

– Молодец стал ты!.. В деревне девки за тобой стадами бегали бы... Н-да... Зажил бы ты там хорошо-о! Я бы деньжонок тебе добыл... Открыть бы тебе лавочку да на богатой и жениться!.. И полетит твоя жизнь, как санки под гору.

– А может, я хочу на гору?
– сумрачно сказал Илья.

– А конечно, - на гору!
– быстро подхватил Терентий.
– Ведь это я так сказал - лёгкая, мол, жизнь-то будет. Ну, а пойдёт она в гору.

– А с горы куда?
– спросил Илья.

Горбун взглянул на него и засмеялся дребезжащим смехом. Он снова начал что-то говорить, но Илья уже не слушал его, вспоминая пережитое и думая как всё это ловко и незаметно подбирается в жизни одно к другому, точно нитки в сети. Окружают человека случаи и ведут его, куда хотят, как полиция жулика. Вот - думал он уйти из этого дома, чтобы жить одному, - и сейчас же находится удобный случай. Он с испугом и пристально взглянул на дядю, но в это время раздался стук в дверь, и Терентий вскочил с места.

– Да ну, отпирай, - сердито и громко сказал Илья.

Когда горбун снял крючок, на пороге явился Яков с большой рыжей книгой в руках.

– Илья, идём к Машутке!
– оживлённо сказал он, подходя к постели.

– Что с ней такое?
– быстро спросил Илья.

– С ней? Не знаю... Её дома нет...

– Куда это она по вечерам шляться стала?
– спросил горбун нехорошим голосом.

– Она с Матицей ходит, - сказал Яков.

– Ну, хорошего с ней не выходит, - медленно проговорил Терентий.

Яков схватил Лунёва за рукав и дёргал его.

– Ты что - с цепи сорвался?
– сказал Лунёв.

– Знаешь - а ведь она и есть - чёрная магия, не иначе!
– вполголоса говорил Яков.

– Кто?
– надевая валенки, спросил Илья.

– Эта самая книга... ей-богу! Вот увидишь... идём! Прямо говорю чудеса!
– продолжал Яков, ведя за собой товарища по тёмным сеням.
– Даже страшно читать!.. Ну, только тянет она к себе, как в омут...

Илья чувствовал волнение товарища, слышал, как вздрагивает его голос, а когда они вошли в комнатку сапожника и зажгли в ней огонь, он увидал, что лицо у Якова бледное, а глаза мутные и довольные, как у пьяного.

– Ты выпил, что ли?
– спросил он, подозрительно приглядываясь к Якову.

– Я? Нет, сегодня ни капли... Я ведь теперь не пью... так разве, для храбрости, когда отец дома, рюмки две-три хвачу! Боюсь отца... Пью только такое, которое не пахнет водкой... Ну, - слушай!

Он с треском уселся на стул, раскрыл книгу, низко наклонился над ней и, водя пальцем по жёлтой от старости толстой бумаге, глухо, вздрагивающим голосом прочитал:

– "Глава третия. О первобытии человеков" - слушай!

Вздохнув, он поднял кверху левую руку, а палец правой передвигая по странице, громко начал читать:

– "Повествуют, что первое человеков бытие - якоже свидетельствует Диодор - у добродетельных мужей", - слышишь?
– у добродетельных!
– "иже о естестве вещей написаша - сугубое бе. Нецыи бо мняху яко не создан мир и нетленен и род человеческий без всякаго бе начала пред веки..."

Яков поднял голову от книги и, потрясая рукою в воздухе, шёпотом сказал:

– Слышишь? Без на-ча-ла!..

– Читай дальше!
– сказал Илья, подозрительно разглядывая старую, переплетённую в кожу книгу. Тогда вновь раздался тихий и восторженный голос Якова:

– "Сего мудрствования - свидетельствующу Цицерону - быша Пифагор Самийский, Архита Терентии, Платон Афинский, Ксенократ, Аристотель Стагиритский и мнози инии перипатетики тоежде мудрствовали глаголюще: что вся еже в вечнем сем мире суть и имуть быти - начала никакого не имяху", видишь? опять без начала! "Но круг некий быти рождающих и рожденных, В нем же коегождо рожденнаго начало купно и конец быти познавается..."