Трое
Шрифт:
– Чего уж хорошего!
– негромко сказал Илья.
– Не правда ли?
Но Илья снова не ответил.
– А вы давно знакомы с ней?
– Больше года...
– Значит, познакомились до её знакомства с Полуэктовым?
"Умная ты собака!" - подумал Илья и спокойно ответил:
– Как я могу это знать, ежели того, что она... с покойником жила, не знал?
Следователь сложил губы трубочкой, посвистал и начал просматривать какую-то бумагу. А Лунёв вновь уставился на картину, чувствуя, что интерес к ней помогает ему быть спокойным. Откуда-то донёсся весёлый, звонкий
Зои-нь-ка, ма-ти-нька, ду-си-нька, лю-би-нька!..
– Вас, кажется, очень занимает эта гравюра?
– раздался голос следователя.
– Куда это Христос идёт?
– тихо спросил Илья.
Следователь посмотрел в лицо ему скучными, разочарованными глазами и, помолчав, сказал:
– А видите - сошёл на землю и смотрит, как люди исполнили его благие заветы. Идёт полем битвы, вокруг видит убитых людей, развалины домов, пожар, грабежи...
– А с неба-то он этого разве не видит?
– спросил Илья.
– Мм... Это написано для вящей наглядности... для того, чтобы показать несоответствие между жизнью и учением Христа.
Снова посыпались какие-то маленькие, незначительные вопросы, надоедавшие Лунёву, как осенние мухи. Он уставал от них, чувствуя, что они притупляют его внимание, что его осторожность усыпляется пустой, однообразной трескотней, и злился на следователя, понимая, что тот нарочно утомляет его.
– Вы не можете сказать, - небрежно, быстро спрашивал следователь, где вы были в четверг между двумя и тремя часами?
– В трактире чай пил, - сказал Илья.
– А! В каком? Где?
– В "Плевне"...
– Почему вы с такой точностью говорите, что именно в это время вы были в трактире?
Лицо у следователя дрогнуло, он навалился грудью на стол, и его вспыхнувшие глаза как бы вцепились в глаза Лунёва. Илья помолчал несколько секунд, потом вздохнул и не торопясь сказал:
– А перед тем, как в трактир идти, я спрашивал время у полицейского.
Следователь вновь откинулся на спинку кресла и, взяв карандаш, застучал им по своим ногтям.
– Полицейский сказал мне, что был второй час... двадцать минут, что ли...
– медленно говорил Илья.
– Он вас знает?
– Да...
– У вас своих часов нет?
– Нет...
– Вы и раньше спрашивали у него о времени?
– Случалось...
– Долго сидели в "Плевне"?
– Пока не закричали про убийство...
– А потом куда пошли?
– Смотреть на убитого.
– Видел вас кто-нибудь на месте, - у лавочки?
– Тот же полицейский видел... он даже прогонял меня оттуда... толкал...
– Это прекрасно!
– с одобрением воскликнул следователь и небрежно, не глядя на Лунёва, спросил: - Вы о времени у полицейского спрашивали до убийства или уже после?
Илья понял вопрос. Он круто повернулся на стуле от злобы к этому человеку в ослепительно белой рубашке, к его тонким пальцам с чистыми ногтями, к золоту его очков и острым, тёмным глазам. Он ответил вопросом:
– А как я могу про это знать?
Следователь сухо кашлянул и потёр руки так, что у него хрустели пальцы.
– Чудесно!
– недовольным голосом сказал
– Ве-ли-ко-ле-пно... Ещё несколько вопросов.
Теперь следователь спрашивал скучным голосом, не торопясь и, видимо, не ожидая услышать что-либо интересное; а Илья, отвечая, всё ждал вопроса, подобного вопросу о времени. Каждое слово, произносимое им, звучало в груди его, как в пустоте, и как будто задевало там туго натянутую струну. Но следователь уже не задавал ему коварных вопросов.
– Когда вы проходили в этот день по улице, не помните ли, не встретился ли вам человек высокого роста, в полушубке и чёрной барашковой шапке?
– Нет...
– сурово сказал Лунёв.
– Ну-с, прослушайте ваше показание, а потом подпишите его...
– И, закрыв лицо листом исписанной бумаги, он быстро и однотонно начал читать, а прочитав, сунул в руку Лунёва перо. Илья наклонился над столом, подписал, медленно поднялся со стула и, поглядев на следователя, глухо и твёрдо выговорил:
– Прощайте!
Тот ответил ему небрежным, барским кивком головы и, наклонясь над столом, начал писать. Илья стоял. Ему хотелось сказать что-нибудь этому человеку, так долго мучившему его. В тишине был слышен скрип пера, из внутренних комнат доносилось пение:
Потанцуйте, потанцуйте, маленькие куколки...
– Вы что?
– спросил следователь вдруг, подняв голову.
– Ничего...
– угрюмо ответил Лунёв.
– Я вам сказал - можете идти...
– Ухожу...
Они смотрели друг на друга в упор, и Лунёв почувствовал, что в груди у него что-то растёт - тяжёлое, страшное. Быстро повернувшись к двери, он вышел вон и на улице, охваченный холодным ветром, почувствовал, что тело его всё в поту. Через полчаса он был у Олимпиады. Она сама отперла ему дверь, увидав из окна, что он подъехал к дому, и встретила его с радостью матери. Лицо у неё было бледное, а глаза увеличились и смотрели беспокойно.
– Умница ты!
– воскликнула она, когда Илья сказал, что приехал прямо от следователя.
– Так и надо, так! Ну, что он?
– Жулик!
– злобно сказал Илья.
– Ловушки ставил...
– Ему без этого нельзя, - резонно заметила женщина.
– Такая должность...
– Говори прямо - так, мол, и так: думают на вас...
– Да ведь и ты не прямо!
– с улыбкою сказала Олимпиада.
– Я?
– с удивлением спросил Лунёв.
– Да-а... в самом деле! Ах, чёрт!..
– Его очень поразило что-то, и он, помолчав, сказал: - А сидя перед ним, я... ей-богу, правым себя чувствовал.
– Ну, слава богу!
– радостно вскричала Олимпиада.
– Всё хорошо обошлось...
Илья с улыбкой взглянул на неё и медленно заговорил:
– А ведь мне врать-то совсем немного пришлось... Везёт мне, Липа!..
Он странно засмеялся.
– За мной сыщики поглядывают, - вполголоса сообщила Олимпиада.
– Да и за тобой, наверно...
– Ка-ак же!
– со злобой и насмешкой воскликнул Лунёв.
– Нюхают, обложить хотят, как волка в лесу. Ничего не будет, - не их дело! И не волк я, а несчастный человек... Я никого не хотел душить, меня самого судьба душит... как у Пашки в стихе сказано... И Пашку душит, и Якова... всех!